Алексей Максимович Горький преисполнен был доброты. И, возможно, в каждом человеке, великом и малом, в творце исторических ценностей духовной и материальной культуры или в том, кому дано лишь воспринять таковые, – качество это и есть основное и главное – любовь к людям. Но не только к людям; также и к зверям, лесам, лугам, полям, цветам, к водам текучим, бегущим и замкнуто лежащим, ко всему мирозданью в его красе и величии и в его мельчайших дивных подробностях.
В Горьком всегда пребывала «Любовь, что движет солнце и светила».
И он, не жалея себя, стремился ее реализовать, утвердить и прославить. Оттого-то и тянулись к нему неисчислимые людские сердца, самые различные души человеческие, несходные биографии писательские и читательские, противоречащие друг другу мировоззрения, проторенные дороги и неведомые тайные пути, весь этот многоликий, русский, советский, всемирный поток от какого-либо безвестного просителя из захолустья до Ромэна Роллана1, – шел, стремился то бурно, то плавно, и достигал громадного его сердца и, вероятно. Горький мог бы сказать словами Пастернака:
«Передо мною волны моря.
Их много. Им немыслим счет».
(Борис Пастернак.«Второе рожденье». «Волны» – 1930–31)
Кстати упомянем здесь, что Алексея Максимовича и Бориса Леонидовича связывали многолетние дружественные отношения. Горький проницательным оком своим не мог не узреть в Пастернаке его огромного поэтического дара, хотя, конечно, стихия неслыханной новизны этого творчества и не могла быть ему близкой. Однако некоторая неизбежная разноплановость не мешала их взаимной приязни. Пастернак глубоко чтил Горького. Кроме его личных человеческих и писательских качеств, ценил он Алексея Максимовича как современного ему представителя недавнего великого прошлого русской прозы, как невычитаемую субстанцию триады: Лев Толстой, Чехов, Горький.
Итак, вспомним о разных формах добра, осуществленных Горьким: кроме собственного его творчества, – непрестанные открытия начинающих писателей и помощь им в литературной и житейской жизни (среди многого иного, вспомним его творчески-активное, дружелюбное, заботливое отношение к литературному объединению «Серапионовы братья» и к Юрию Николаевичу Тынянову2, замечательному нашему исследователю и прозаику, безвременно умершему, а в те годы как бы «духовному руководителю» «Серапионов»): защита интеллигенции как таковой в те бурные времена начала новой эры. Основанная им серия «Библиотека поэта». Она выходит постоянно и по сей день и общеизвестна. Но, увы, не все знают и помнят созданное им огромное просветительское дело. Дело с большой буквы, основание издательства «Всемирная литература». В этом начинании Горький был представителем и продолжателем великих русских просветителей, из коих назовем Стефана Пермского, Епифания Премудрого и Митрополита св. Димитрия Ростовского.
Да, много прекрасного создавал и совершал этот великолепный человек. Однако, увы! Пути добра не всегда были ему легко доступны: мешала тяжелая болезнь, неизбежные в связи с ней отъезды из России, родной и драгоценной, мешали люди, большие и малые, ищущие своего, а не общего блага, мешали горестные человеческие качества корысти, обмана, неправдолюбия, среди, порой, различного его окружения. Ведь добрый человек всегда судит по себе и наделяет других доверием, иногда оборачивающимся, как ни странно, во зло… Но, разумеется, сломить его-то прямоту и правдолюбие никому не удалось. Весомость его миссии была слишком велика и самоочевидна и не по плечу было мелким, мелочным и жестоким поползновениям разрушить эту скалу… А подтачивать – иное дело… Постепенно, постепенно ложились на его душу и волю тени, сумрак, разочарования, печали, невыплаканные слезы, чужие и свои, невысказанные слова, чужие и свои, неосуществленные намерения, чужие и свои, и порой, вероятно, в ту эпоху помпезных ликований и умалчивания скорбей, демонстраций с зажженными факелами, требующих смертной казни за несовершенные преступления, – трепетало, горело, сжималось его любвеобильное русское пламенное сердце, душа скорбела, а болезнь тут-то подползала все ближе и коварно брала свою мзду… Этот образ огромного, исторически значимого, и в то же время скромного и непритязательного человека, живого, горячего, русского, многогранного, веселого – поистине великолепно дан нам – на века! – Покойным Павлом Дмитриевичем Кориным3 – в портрете Горького в Третьяковской Галерее. Все в этом портрете поражает зрителя: масштаб, пропорции, композиция, цвет. Мы зрим великого человека, он со всеми нами, современниками и соотечественниками, он гражданин русский и всемирный. Но в то же время он и одинок. Один несет он на своих плечах, уже несколько согбенных, – долг и тяжесть своего неповторимого подвига; один со своей думой художника и человека. На нас глядят в этом необычайном облике сила, убежденность, нелицеприятие, почти младенческая доброта, хватающая за душу горечь, скорбь и размышление. Я полагаю, что портрет этот – вершина, акмэ творчества Корина. Он внес в творчество этого портрета свою насыщенность древней, церковной культурой Руси, загадочность Фаюмского портрета4 и обобщенную, величественно-смиренную лирику портретов Рембрандта… Неповторимость человеческой личности.
Однако, возвращаясь к образу самого Горького, следует сказать, что он не переставал упрямо верить в Добро, добро в человеке и обществе, не терял надежды в торжество добра и мужества в его достижении.
Среди близких ему людей, немеркнущим светом сияет нам образ его первой супруги, Екатерины Павловны Пешковой. Никогда не прерывалось их общение, личное или эпистолярное; несомненно, нередко имели место расхождения в понимании тех или иных жизненных задач, в выборе и оценке людей, в стиле и строе как домашней, так и внешней жизни. Но некое глубокое, глубинное родство не могло ни завянуть, ни исчезнуть. И ведь несомненно, что порою боль связует людей еще крепче, нежели радость. А к драгоценной Екатерине Павловне можно применить слова великие и вечные: она отражала их, она осуществляла задачу и подвиг быть:
«Радостью всех скорбящих»5.
Кто не был у нее в Москве, на Кузнецком мосту, среди сотен тысяч посетителей, ходоков, в «Помощи политическим заключенным», где «штат» ее состоял лишь из нескольких самоотверженных женщин, работавших день и ночь, и ее погибшего помощника Михаила Львовича Винавера, – тот не видел и не знает лица России тех лет середины 20-х и начала 30-х годов нашего века. Это было поистине грандиозно, все вместе, люди, скорби, помощь… Рядом ведь была Лубянка, «внутренняя тюрьма»… Каким образом – там, на Лубянке арестовывали и мучили, а здесь, на Кузнецком смягчали приговоры, находили пропавших, добивались передач, а порою и свиданий?.. Объяснение гласило, то есть «гласило» внутренне, молча: это – «противовес МОПРу6 за рубежом; закроем мы здесь, закроют они там»… Но ведь за плечами Екатерины Павловны, с ее – и в тяжелые годы – красотой, величественной элегантностью, приезжавшей к месту сей легендарной «службы» на некоем «драндулете», на стареньком, трясучем мотоциклетике, и стоял он, Горький, тогда уже и не супруг ее, а Друг, патрон, опора, пролетарский писатель, любимый и чтимый партией и правительством. Разве можно это забыть..? Разве можно предпочесть этому (их обоих – Алексея Максимовича и Екатерины Павловны – умопомрачительное служение горемычному народу русскому) – любые эстетические тонкости какого-либо представителя искусства, отдаленно не ведающего ни тени тех сомнений, ни деяний этих двух людей с небольшим созвездием их истинных помощников?.. Поклонимся им всем!..
Однако о Екатерине Павловне и обо всем этом и страшном и величественном мире можно и должно говорить и писать обширно и точно. Здесь, в этой статье – немыслимо больше. Пишущий эти строки надеется еще успеть исполнить долг сей.
Следует упомянуть и о единственном сыне Пешковых, Максиме7. Я его уже не застала; известно, что то был блестящий, разносторонне одаренный человек, посвятивший всю свою (увы, краткую!) жизнь служению великому, обожаемому им отцу.
Вот и меня, тогда еще в молодые мои годы, прибило тоже в этот полноводный поток. Мне довелось дважды посетить Алексея Максимовича и играть ему. (Почему только дважды, – были помехи, даже вовсе и не многозначимые, но нет оснований сейчас писать о том, чего не было!)
Первый раз, 18-го октября 1931-го года меня привезли к Алексею Максимовичу Юрий Александрович Шапорин и Алексей Николаевич Толстой; еще был с нами очаровательный человек, Федор Федорович Волькенштейн8, физик, сын Наталии Васильевны Крандиевской-Толстой9 (поэтессы) от ее первого брака, любивший и хорошо знавший музыку. С Шапориным, несмотря на разницу возраста мы учились вместе в Петербургской (и Петроградской) консерватории, много тогда и потом вместе музицировали, играли в 4 руки разные симфонии и квартеты. В дальнейшем Юрий Александрович посвящал мне свои сочинения10, а мы, музыканты Ленинграда, тогда мыслили его вторым Мусоргским. С Алексеем Толстым они тогда вместе создавали «Декабристов». У Шапориных и у Толстых, в «Детском Селе», ранее, сколько известно, «Царском Селе», а ныне городе «Пушкине» – оба дома были гостеприимны и радушны. Бывали (у тех или других, или и тут и там) и Анна Андреевна Ахматова, Кузьма Петров-Водкин11 (однажды, между прочим, играла я у Шапориных, в честь сего великого художника, с t° + 39°!, он на следующий день куда-то уезжал, отложить игрище было некуда! Сошло!..), композитор Владимир Владимирович Щербачев, Юрий Михайлович Юрьев12, Павел Елисеевич Щеголев, великий артист Иван Васильевич Ершов, братья Радловы с супругами13, Старчаков, впоследствии погибший (а первая супруга Шапорина, истинный ангел доброты, тогда сразу взяла двух его девочек, Галю и Мару, ибо и мать их, как тогда всегда было, – немедленно выслали, – вырастила, воспитала, дала образование и выдала замуж, ох уж эта наша драгоценная «Любава» – Любовь Васильевна Шапорина»!!.), Ираклий Андроников, еще юношей начинал в этом обществе первые шаги своего удивительного речевого искусства, и многие, многие другие…
Приезжала и я, и, конечно, всегда играла. И вот однажды решено было: повести меня в Москву и «показать» Горькому. (Вернее, я и так в те годы многократно ездила из Ленинграда в Москву на концерты «свои и чужие», но знакомство с Горьким решено было осуществить именно таким образом). Вот, прикатила я в Москву и поехали мы к Алексею Максимовичу на Малую Никитскую, ныне улицу Качалова, в небезызвестный особняк. Тогда было в нем предотъездное пиршество. На другой день, 19 октября, Алексей Максимович со всей семьей и братьями – Павлом и Александром (Дмитриевичами) Кориными14 отбыл в Италию, поездом с Белорусского вокзала.
Итак, тогда вечером 18-го, народу было пропасть, громадный стол ломился от яств, а питие, как говорилось промеж гостей, умеренное, ради предстоящей музыки: – «она будет играть»; и было некое сдержанное сетование на это дело… Были писатели, знаменитые или долженствующие вот-вот таковыми стать. Для музыканта же, по крайней мере для меня и мне подобных – «концерт остается концертом» и должен быть предварен сосредоточенной молчаливостью, поэтому я более наблюдала, нежели болтала за столом, хоть и знакомых было множество… (Вероятно, и «отвела» от себя целый ряд более легковесно настроенных литераторов, а настоящие поэты и прозаики и сами знали ответственность искусства…) Запомнился мне среди новых для меня людей светлый облик Александра Николаевича Тихонова15, сотрудника и помощника Горького именно по «Всемирной литературе». Человек этот был как-то тих, сдержан, углублен. Все прочие – великие и малые, в основном веселились; было это совершенно естественно. Но орлиные крылья Горького так или иначе осеняли всех пирующих. И хотя не велось общего разговора, присутствие главенствующей личности безмолвно ощущалось и то было некое центральное тяготение.
Когда постепенно все стихли и разошлись по другим комнатам особняка я, наконец, смогла приступить к игре. Думаю, что память мне не изменяет – рояль, правда, прекрасный Бехштейн, стоял в этом же зале в пиршественной столовой. (… Почему-то вспоминаются мне сейчас и Вальтер-Скоттовы пиры и анфилады зал, в замках сияющих или торжественно-мрачных… Ох, ну никуда от Вальтер-Скотта ведь не денешься!..) В левом углу, стало быть, стоял инструмент! – Алексей Максимович уселся в кресле, вокруг него милые мои рыцарственные друзья. Еще подробность: я всегда довольно мало придавала значения нарядам и никогда и не имела множества их, большого выбора и разнообразия, не до того было, по правде говоря… Но тут я вырядилась в черный бархатный сарафан и белые кисейные рукава, эдакий «стиль рюсс» именно в честь Горького! Одни чуть подсмеивались (в этом многоликом обществе), другие весьма одобрили «замысел и выполнение!»
А играла я сколько было возможно, играла, как «положено» и 23-ю сонату Бетховена – «Appassionat’y», прелюдии и фуги Иоганна Себастьяна Баха из «Хорошо темперированного клавира», «Картинки с выставки» Мусоргского, фантазию до-мажор Шумана. Алексей Максимович слушал внимательно и заинтересованно, его присутствие меня поистине вдохновляло. Подходили, слушали и уходили тихонечко и другие гости, у всех были, вероятно, свои неизбежные дела к уезжавшему мэтру или друг к другу, в контексте, вероятно, объединенном Горьким самим. Что может быть желаннее, существеннее, необходимее вот такого интеллектуально-сердечного центра, одной неповторимой и объединяющей личности, всем и каждому необходимой по-разному, но так или иначе – учительной. Горького нет с нами давно. Потом был Борис Леонидович Пастернак, великий поэт, дивный лучезарный человек. Теперь мы осиротели, писатели и читатели16.
Однако слишком тяжко на этих страницах фиксировать наши утраты – грандиозные и, если не грешно так выразиться, – более камерные – алмазы и горный хрусталь, скажем… Гумилев17, Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Заболоцкий – о, Заболоцкий! колоссальный, литургический поэт, еще совершенно не разгаданный, Кочетков, Бабель18, Табидзе19, Яшвили20, Заяицкий, Усов, Клюев21, Вагинов22, Платонов, Булгаков… О, Господи!..
Нам утешительно мыслить их в Раю, но мы-то, мы-то осиротели, мы глядим на мир сквозь слезы их земных страданий, сквозь плащаницы их скорби… так будем предельно и беспредельно беречь оставшихся и служить им и их делу. Кто как может. Будем беречь Солженицына Александра Исаевича.
У нас еще есть много светлых людей, – драгоценный Чуковский, Каверин, Паустовский, Бахтин, Владимов, Дудинцев23… Спасибо им.
Простите меня, добрые замечательные люди и авторы, вероятно, я кого и забыла. Это неизбежно, увы!..24
…Итак: я играла, сосредоточившись на исполняемой музыке, но ощущала вблизи присутствие замечательной, необычайной личности; иногда вставали пред внутренним взором иные судьбы людские, печальные, торжественные или безвестные; горные цепи и небо в звездах. А третья часть фантазии Шумана, кстати сказать, первоначально и носила название: «Звездный венец»… Однако, становилось поздно. Алексею Максимовичу предстояло отдохнуть перед отъездом на чужбину, хоть и привычную… Братьев Кориных не было, уж им-то, верно, нелегко было в этот последний вечер оторваться от укладки своих художнических атрибутов… Но вот я кончила играть, свершилось все положенное: аплодисменты, вздохи, все вновь набежали в зал, рукопожатия, поцелуи моих рук, благодарности, приветствия. Оживленные, искренние приглашения приезжать играть еще и еще, когда Алексей Максимович вновь вернется на родину. «Спасибо, спасибо, Вы – мол, будете у нас постоянный желанный гость!..» Шапорин и Толстой толковали Горькому, что «вот надо меня непременно демонстрировать за границей». Прощания, поцелуи, даже слезы… Наконец, мы уехали. То была прелюдия.
Увы, фуга наступила не столь скоро, а лишь в начале лета 1934-го года. И опять-таки скажем, чуть перефразируя Пастернака:
Пойдешь сводить концы за чаепитьем
«Прошли года: прошли дожди событий,
Прошли, мрача Юпитера чело.
Их точно сто. Но только три прошло».
(Борис Пастернак. «Спекторский»)
(У Пастернака: «Но только шесть прошло»).
И вот, состоялась вторая встреча с Алексеем Максимовичем; в начале лета 1934-го года в «Горках». Пригласила меня Екатерина Павловна Пешкова. «Как же это Вы посетили Горького без меня?» – удивилась она, даже как бы несколько шутливо обижаясь… Назначен был день посещения и мы поехали вдвоем на машине и скоро очутились в дивном, благоухающем лесу, безлюдном, насыщенном голосами птиц. (Я в это время своей жизни еще не исколесила, вернее, не исходила пешком всего обширного Подмосковья со своими бездарными зарисовками архитектурной старины, в сильнейшей степени, увы, разрушенной)25. Дорогой я наслаждалась тишиной и присутствием замечательной личности; мы больше молчали, как вдруг Екатерина Павловна говорит мне: «а знаете ли, ведь рояля-то там нет, лишь пианино!» – «Везите меня назад, – ужасно огорчилась я, – ведь вся музыка будет искажена!» Обе мы быстро согласились на том, что «будь, что будет!» Проехали-то мы уже больше полдороги! Положение безвыходное!
Приехали; меня поразило зрелище большого белокаменного двухэтажного помещичьего дома; все было отменно: парк, река, пристань над рекой, сад нижний, сад верхний, клумбы, все как положено… И все-таки сквозила во всем некая безликость… Людей не так уж много, но не все знакомы друг с другом… Но встреча невестки, совсем недавно овдовевшей Надежды Алексеевны26, художницы, красавицы, была теплой и радушной. Присутствовала и другая известная художница, Валентина Михайловна Ходасевич27 со своим супругом. Валентина Михайловна в родстве с поэтом Владиславом Ходасевичем28, его Горький ценил и любил чрезвычайно.
Сам драгоценный хозяин еще пока не вышел. Наскоро отведав предложенного чаю, я без проволочек направилась в указанный мне небольшой кабинет внизу, где и стояло злополучное пианино, и вдруг, о радость, как всегда, – бурно, шумно, картинно, соединяя дионисичность с деловитостью, почти бегом, появляется Алексей Николаевич Толстой: «Пианино? Вы разочарованы? Удручены? Все исправим! Наладим!» Мигом сбрасывает пиджак, опускается на пол, отвинчивает нижнюю крышку, затем и верхнюю. Струны освобождаются, инструмент звучит! (Сколько раз в дальнейшей жизни моей, при игре в госпиталях, в разных прифронтовых клубах, на кораблях, где и ничего нельзя было иного ожидать, кроме жалкого пианинишка, помогал мне сей метод милого веселого Алексея Николаевича! Спасибо ему!)
Я кратко репетирую, приходят немногие слушатели, наконец, появляется глава дома, «сам»!, он, Горький. Серьезная, сосредоточенная, теплая встреча.
Я играю много, отдавая этому необычайному концерту все силы ума и души, играю многие прелюдии и фуги Баха, неизменно организующие человеческую личность в формуле «горè имеем сердца!» («обратим сердца ввысь!»), знаменитую «литературную», готическую «Крейслериану» Шумана, трогательные, остро очерченные мазурки Шопена, так называемую «последнюю Чакону», то есть 32 вариации Бетховена с их величественно-просветленной, траурной строгостью, и наконец 17-ю сонату Бетховена с речитативами, произведение мятежное, грозное, бурное, как бы предвосхищающее первую часть и скерцо его Девятой симфонии. Таковы первая и третья части 17-й сонаты. Но даже средняя часть – Adagio не приносит мира душе, пронзенной отчаянием. И тут вот, Алексей Максимович тоже теряет свое спокойствие; неведомо мне и другим присутствующим, что происходит в его героическом сердце. Он плачет, плачет обильно, охотно лия слезы, как бы в жажде освобождения от некоего духовного гнета, кладет мне на плечо свою львиную голову и долго плачет.
Все встают и музы отлетают. Появляется близкий домашний человек, медицинская сестра Олимпиада Дмитриевна Черткова29 и увещевательно говорит: «Довольно, довольно музыки, Вам вредно волноваться и плакать, Алексей Максимович, пора принимать лекарства и ложиться спать!» Но Алексей Максимович еще хочет поговорить со мной.
– А вот – почему Вы не играете Грига? – спрашивает он меня.
– Да ведь Григ все-таки не столь сильный композитор, как те, которых я Вам играла, он отчасти и однообразен и несколько даже инфантилен! – защищаюсь я.
– Может, это и верно, но они, северяне, живут на краю света, на краю земли и знают нечто совсем особенное! – возразил мне великий прозаик-реалист, приоткрыв свои, вероятно, мало кому ведомые поэтические прозрения… Меня глубоко поразили эти его слова…30
Недолгое задушевное прощанье, выражение благодарности «до следующей встречи», поцелуи, слезы уже взаимной растроганности, а не прорвавшейся скорби, – и Алексея Максимовича уводят. И больше я его и не видала. Значит, такова была судьба. Вскоре состоялся I съезд писателей, затем многое иное…
_____
Тогда, в Горках, наутро к завтраку Алексей Максимович не вышел; опять же меня удивили гомерические количества черной икры на столе, а народу было немного. Нельзя сказать, чтобы про то именно время жизни нашего отечества говорилось: «Жить стало лучше, жить стало веселее»31… Во мне зашевелился какой-то протест, конечно, не к отсутствовавшему хозяину, милому, больному, а к управлявшим в доме неким невидимым силам… «Чей хлеб мы едим?» – спросила я как бы «абстрактно», но достаточно внятно; – ответа не последовало…
Мы с Екатериной Павловной быстро собрались. Однако, пока подана была машина, я немного посидела на утреннем солнышке, простилась с Надеждой Алексеевной, видела прелестных девочек Марфу и Дарью32 в вышитых платьицах, внучек Алексея Максимовича, видела знаменитого «соловья» (Ракитского)33, прозванного так за свои украинские песни, которого здесь все любили и приголубили его, как инвалида войны 1914-го года и человека одинокого; он был и графолог и по линиям рук гадал, да и мне нагадал чего-то (но я уже все нагаданное забыла, не сбылось, верно!). Был этот «Соловей» и как бы «душой общества», но и производил впечатление некоей таинственности, видела забавную обезьянку из Сингапура, подаренную Горькому моряками кругосветного плавания… Кругом сияло, щебетало, ликовало, веяло летнее утро…
«Деревья встали прямо», как уже тогда было сказано Николаем Алексеевичем Заболоцким. А на душе было грустно и смутно… Ехали мы обратно с Екатериной Павловной, погруженные в свои думы, и больше молчали. Душа болела за Горького. Всего здесь не скажешь… Предчувствовался недалекий конец земного его пути. И нависали некие грозы…
«Дальнейшее – молчанье»
Гамлет34.
Москва, 22.III –12.IV.1968
Послесловие
«Алексей Максимович Горький» – статья, заказанная мне к столетию Горького (28. III – 1868–1968) газетой «Советская Культура».
До сих пор она пока не напечатана. Была представлена в срок. Вместо моей статьи напечатана статья другая, судить о ней не берусь… Я и не читала ее… Подобная безответственность происходит в данном издании, кажется, неоднократно. – С методами жизни и работы Алексея Максимовича сей стиль мало, увы, совпадает…
Заказать мне статью эту поручено было весьма интеллигентному и вполне на своем посту уместному «младшему редактору» или «собирателю матерьяла» товарищу Валерию Евгеньевичу Санкову.
<Но> в феврале <1968 г.> скончался (7. II) в Ленинграде от инфаркта <В. С. Люблинский,> мой университетский друг [ – и до некоторой степени являвшийся для меня – особенно последние лет 8 – учителем во всем, касавшимся интеллектуальной жизни: чтения, писания того или иного, оценок книг, явлений, людей – во всем, исключая Веры, Религии, Церковности. Ибо здесь Бог посылал мне неизменно других людей, среди них – Подвижников, Святителей, Праведников… ]35 – Однако, Владимир Сергеевич постоянно бывал учителен в своем человеческом поведении, в своих – не столь часто совпадающих с громадной образованностью и профессиональной ученостью – личных высоких качеств доброты, полнейшей незлобивости и неправдоподобной скромности. Он всегда живо интересовался моими «вне музыкальными деяньями» – докладами, лекциями, собиранием пословиц, «насаждением» современности – (в данном случае именно в музыке). Его советы, предложения, указания были бесценными сокровищами и не знаю, смогу ли я хоть сколько-нибудь достойно возблагодарить Память Покойного. Всю эту (полагаю, – не только для меня, но и для каждого мыслящего человека) громадную тему: Владимир Сергеевич Люблинский – не
как ученый, чего я, – естественно – измерить и оценить не могу, а как – активный, всегда активный интеллигент-просветитель, я отнесу в небольшое послесловие к этой статье о Горьком36, ибо здесь возникла громадная проблема синхронности, без размышления о которой, или тех или иных еe «демонстраций», современный человек – в широком понимании сего смысла – уже существовать не может.
_______________
– Итак, я не могла в начале февраля взяться за Воспоминания и думы об Алексее Максимовиче. Передо мной, кроме кончины Владимира Сергеевича, высилась труднейшая задача, мною самой на себя взятая – очередной концерт в Зале Чайковского 12. III37, на котором намеревался и надеялся присутствовать, выздоровев! – и Владимир Сергеевич сам… Но не концерт был «взят мною на себя», разумеется, а исполнение «Орфея» Стравинского на фортепьяно, [ибо есть лишь «рабочий клавир» Леопольда Шпиннера38, а настоящего «концертного» переложения, того, что называется «транскрипции» не существует], каковое и было в этом концерте 12. III первым во всем мире, что называется «Weltpremiere». Об этом, о казавшейся невыполнимой, – и все же выполненной задаче и немного о смысле самого «Орфея» будет сказано в Послесловии.
Валерий Евгеньевич Санков, разумный, молодой, явно стремящийся к более глубокому и серьезному познанию «младший редактор», систематически мне слегка напоминал, что, хотя время еще имеется, но и мешкать-то «не стóит». Я и не мешкала, я как бы «потонула» в «Горьковиаде». Отдел музыки «Советской Культуры» заказал мне живописать мои «Встречи» с Алексеем Максимовичем; одна из них приобрела широкую известность, ибо упоминается в «Воспоминаниях» Покойного Юрия Александровича Шапорина39.
Кроме того, мне доводилось многократно высказываться об этом на юбилеях Горького в Литературном музее и в «Доме-Музее Горького» (на улице Качалова).
– И когда, наконец, на заре следующего дня, 13-го марта (после «Орфея», Бетховена и Дмитрия Дмитриевича Шостаковича), – я начала обдумывать, осмыслять эти 2 встречи с Горьким, я уже полностью погрузилась в строй сего необычайного человека и из памяти этих встреч у меня получился, вырос некий портрет, – посильный мне – личности Алексея Максимовича. Должна сказать, что я со многими – еще уцелевшими его современниками, из тех, с кем у меня не может не быть контакта и взаимопонимания – советовалась, вернее, считала необходимым «уточнить» фактические данные. Ведь все это было так давно! Я не спросила этих – отменных – людей, могу ли я назвать их имена – я говорила – советовалась с семью людьми40. Если они – все, те или иные – не возразят, я и приведу их имена. А пока я их весьма благодарю и приступаю к «правке» 2-го экземпляра рукописи.
<В. Е. Санков> мне звонил и приходил знакомиться с матерьялом; потом – к сроку, передал в газету. Возглавляющая
отдел искусства тов<арищ> Дашичева, заказав статью, уехала в отпуск! Я несколько раз говорила с редактором т<оварищем> Ириной Гуляевой и приезжала в газету для небольших сокращений.
«А воз и ныне там…»
Конечно, статью мою надлежит из столь неподобающего органа изъять… Подобное поведение в отношении авторов (не со мной одной…), в частности, современников Алексея Максимовича – и в отношении тематики – пора бы реформировать…
В «Московском Комсомольце» (где напечатана моя статья к шестидесятилетию Дмитрия Дмитриевича Шостаковича41, отданная мною также в отдел Рукописей Библиотеки имени Ленина, т<о> е<сть> к Вам!) было совсем по другому, горячо, организованно, заинтересованно, ответственно. Заказчиком был молодой журналист, окончивший Историко-Архивный Институт, Николай Журавлев42. Он намеревался заказать мне и статьи о Шуберте и Брамсе. Но потом (вскоре после юбилея Дм. Дм. Шостаковича) Николай Журавлев ушел, увы, из этой молодежной газеты – и все кончилось со мною там. – Мне теперь (и уже не столь недавно!) заказали нечто иное в других изданиях, но пока считаю подробнее излагать это преждевременным.
Но, – подумать только: «Советская Культура» умолкла, торжества столетия заканчиваются, а статья безмолвно покоится в недрах редакции. Вот уж поистине – «антигорьковское» поведение.
<Март–апрель 1968>
Публикация и примечания А. М. Кузнецова.
Архив А. М. Кузнецова. Машинописный экземпляр с правкой рукой М. В. Юдиной, выверенный с автографом (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 4, ед. хр. 10). Воспоминания написаны по заказу газеты «Советская культура» к 100-летию A.M. Горького, отмечавшемуся в марте 1968 г. Вариант для газеты был завершен в феврале 1968 г., сдан в редакцию, но не увидел света. М. В. Юдина выступила на юбилейном вечере в Музее-квартире Горького 28 марта того же года – по-видимому, зачитав вариант «для газеты». Перед сдачей рукописи в НИОР РГБ она продолжала над ней работать и 12 апреля, как указано в рукописи, завершила эти воспоминания. Тогда же написано и Послесловие (лл. 86–89 , 92–98), название дано составителем, у М. В. Юдиной оно носит название «Предисловие» (л. 92), т. е. вступление к передаваемым в 1968 г. в архив материалам воспоминаний о М. Горьком.
Опубликовано: МВЮ. С. 227-234, с сокращениями. Купюры были напечатаны вместе с частью текста из МВЮ через несколько лет, см.: Юдина М.В. Душа, пронзенная отчаянием. Из воспоминаний о М. Горьком / Публикация и вступ. ст. «Истина музыки. Судьба великой пианистки» A. M. Кузнецова // Первое сентября. 1994. 17 сентября, № 90. С. 30; ЛБЛ. С. 177–186; Вы спасетесь. С. 150–160.
1 Ромен Роллан (1866–1944) – французский писатель и музыковед, друг М. Горького. Антифашист и преданный друг СССР, где его книги переводились и широко издавались, он приезжал сюда в 1935 г., встречался с Горьким. М. В. Юдина с ним не была знакома. Лауреат Нобелевской премии (1915).
2 «Серапионовы братья» – литературная группа, возникшая в 1921 г. в Петрограде при издательстве «Всемирная литература». Юрий Николаевич Тынянов (1894–1943), писатель и литературовед, в нее не входил, он примыкал к «формальной школе» в литературоведении (к ОПОЯЗ’у).
3 Павел Дмитриевич Корин (1892–1967) – живописец, собиратель икон. Лауреат Сталинской (1952) и Ленинской (1963) премий. М. В. Юдина была знакома с ним, посещала его мастерскую (в частности, с М. М. Бахтиным), ее критические высказывания о полотне П. Д. Корина «Русь уходящая» см. в ее воспоминаниях «Фрагмент жизни».
4 Фаюмские портреты – древнеегипетские заупокойные живописные портреты (расцвет в I–III вв.), выполненные в технике энкаустики и восковой темперы. Впервые найдены в оазисе Эль-Файюм в 1887 г. Собрание Фаюмских портретов находятся в собрании ГМИИ, оно, конечно, было знакомо М. В. Юдиной.
5 «Всех скорбящих Радость» – так именуются чудотворные иконы, особо почитаемые на Руси.
6 МОПР – Международная организация помощи борцам революции, создана в 1922 г., действовала до начала Второй мировой войны. Секция МОПР СССР существовала до 1947 г.
7 Максим Алексеевич Пешков (1897–1934) – сын А. М. Горького, художник.
8 Федор Федорович Волькенштейн (1908–1985) – сын Н. В. Крандиевской-Толстой, физик-теоретик, работал в Институте физической химии АН СССР.
9 Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая (1888–1963) – поэтесса, ее вторым мужем был А. Н. Толстой.
10 Ю. А. Шапорин посвятил М. В. Юдиной Сонату для ф-но № 2 (1926). Для нее же он должен был написать в конце 1920-х гг. Концерт для ф-но с оркестром (исполнение было объявлено), но эту работу композитор не закончил.
11 Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878–1939) – живописец.
12 Юрий Михайлович Юрьев (1872–1948) – один из известнейших ленинградских актеров того времени, бессменно работал в Александринском театре (сейчас БДТ).
13 Братья Радловы с супругами – Николай Эрнестович Радлов (1889–1942) – художник, и Надежда Константиновна Шведе-Радлова (урожд. Плансон, 1894–1943), Сергей Эрнестович Радлов (1892–1958) – режиссер, и Анна Дмитриевна Радлова (урожд. Дармолатова, 1896–1948) – поэтесса и переводчица, сестра скульптора С. Д. Лебедевой.
14 Александр Дмитриевич Корин (1895–1986) – живописец, художник-реставратор, брат П. Д. Корина.
15 Александр Николаевич Тихонов (псевдоним Серебров) (1880–1956) – писатель, литературный деятель, заведовал созданным Горьким издательством «Всемирная литература», в описываемое время был директором издательства «Academia».
16 М. В. Юдина напоминает о Б. Л. Пастернаке, скончавшемся в 1960 г.
17 Николай Степанович Гумилев (1886–1921) – поэт, переводчик, критик, расстрелян как участник контрреволюционного заговора. Первый муж А. А. Ахматовой.
18 Иссак Эммануилович Бабель (1894–1941) – писатель, расстрелян.
19 Тициан Табидзе – см. примеч. 19 к воспоминаниям «Создание сборника песен Шуберта».
20 Паоло Яшвили (1895–1937) – грузинский поэт, был арестован, покончил с собой после допросов в НКВД.
21 Сергей Сергеевич Заяицкий (1893–1930) – поэт, беллетрист, переводчик. Дмитрий Сергеевич Усов (1896–1944) – поэт-переводчик, литературовед. Был арестован в начале 1930-х годов по делу «словесников», осужден на 5 лет, выпущен досрочно. Николай Алексеевич Клюев (1887–1937) – поэт, знакомый М. В. Юдиной. Был выслан в Нарым, по просьбе Горького переведен в Томск, там был арестован и расстрелян.
22 Константин Константинович Вагинов – см. примеч. 19 к воспоминаниям «Об истории возникновения русского текста (перевода) “Жизни Марии” Райнера Марии Рильке».
23 Вениамин Александрович Каверин (1902–1989) – писатель, участник группы «Серапионовы братья». Лауреат Сталинской премии (1946 г., за популярный роман «Два капитана»). С М. В. Юдиной был знаком, но в изданных мемуарах о ней не упоминает. Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) – писатель. М. В. Юдину восхитила его мужественная позиция, когда он публично взял под защиту ошельмованный официозной критикой и непосредственно Н. С. Хрущевым роман В. Д. Дудинцева «Не хлебом единым» (1956) (см. ее письмо к Паустовскому 31 января 1957 г.: ЛБЛ. С. 453). После его смерти она написала эссе «Похороны Паустовского», похороны, на которых была, а на гражданской панихиде в Доме литераторов играла. Георгий Николаевич Владимов (1931–2003) – писатель, критик, его роман «Большая руда» (1961) выдвинул его в первые ряды отечественных прозаиков. Отличался бескомпромиссной общественной позицией, был не угоден властям, преследовался и потому эмигрировал, умер в Германии. Владимир Дмитриевич Дудинцев (1918–1998) – писатель, после выхода романа «Не хлебом единым» (1956) подвергся ожесточенной критике и слежке со стороны органов безопасности, долгие годы был лишен возможности печататься. М. В. Юдина высоко оценила роман, познакомилась с Дудинцевым, приглашала его на свои концерты. Писатель написал о ней теплые слова в своих воспоминаниях, изданных посмертно, см.: Дудинцев Владимир. Между двумя романами. Повесть. СПб.: Журнал «Нева», 2000. С. 169–170.
24 В машинописном экземпляре к этим словам М.В. Юдина сделала приписку: «Страницы XIV-a и б – конечно, написаны не для газеты «Советская культура» (и добавлены сейчас)». Страницы XIV-a и XIV-б оригинала соответствуют этой странице.
25 Зарисовки подмосковных памятников архитектуры М. В. Юдина делала в 1936– 1937 гг. (хранятся в ее архиве в НИОР РГБ), когда она углубилась в изучение усадебной архитектуры и даже собиралась оставить профессию пианиста, чтобы полностью отдаться истории и теории архитектуры. Недолгое время проработала в Музее архитектуры, помогая инвентаризировать сохранившиеся памятники.
26 Надежда Алексеевна Пешкова (урожд. Введенская, 1901–1971) – художница, жена сына Горького М. А. Пешкова, директор Дома-музея Горького (в особняке на Б. Никитской, где играла М. В. Юдина).
27 Валентина Михайловна Ходасевич (1894–1970) – художница.
28 Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939) – поэт, критик, эмигрант, тесно общался с Горьким до эмиграции (в 1918–1925 гг.), приезжал к нему в Сорренто, несколько раз писал о нем. Воспоминания, которые вошли в книгу В. Ф. Ходасевича «Некрополь. Воспоминания» (1939), – одни из лучших, написанных о Горьком. В. Ф. Ходасевич не принадлежал к числу любимых поэтов М. В. Юдиной, в ее литературном наследии это упоминание его имени единственное, стихов его не цитировала и не читала вслух. Вместе с тем упоминание поэта-эмигранта в те годы было со стороны Юдиной также актом гражданского мужества.
29 Олимпиада Дмитриевна Черткова (1878–1951) – медицинская сестра А. М. Горького, верный друг дома, одно время вела в нем хозяйство.
30 Сходный эпизод передает пианист Г. Р. Гинзбург, игравший однажды в доме Горького, причем только пьесы Грига, и Горький – «не пытался скрыть своих слез» (Гинзбург Г. Встречи с Горьким // СМ. 1961. № 6. С. 124–127).
31 Слова И. В. Сталина из его речи на Чрезвычайном восьмом съезде советов в 1936 г.
32 Пешковы: Марфа Максимовна (род. 1925) – архитектор, Дарья Максимовна (род. 1927) – актриса Театра им. Вахтангова.
33 Иван Николаевич Ракицкий (1883–1942) – художник, жил с 1924 г. в семье Горького.
34 Последние слова Гамлета в пьесе (акт V, сцена 2) – перевод Б.Л. Пастернака; в переводе М. Л. Лозинского – «Дальше – тишина».
35 Квадратные скобки М. В. Юдиной.
36 Это послесловие М. В. Юдиной не было написано.
37 См. об этом концерте фрагмент воспоминаний «Концерт 12 марта 1968 года»
38 Леопольд Шпиннер (Спиннер) (1906–1980) – австрийский композитор, ученик А. Веберна.
39 Впервые эти воспоминания Ю. А. Шапорина были опубликованы в СМ. 1938. № 6. С. 13–15. В дальнейшем неоднократно перепечатывались.
40 Известно, что Мария Вениаминовна советовалась по поводу своих воспоминаний с М.М. и Д. М. Пешковыми, И. Л. Андрониковым, В. С. Люблинским, М. В. Алпатовым.
41 См. статью «Дмитрий Дмитриевич Шостакович. К шестидесятилетию композитора».
42 Николай Васильевич Журавлев (1943–2005) – журналист, писатель, эссеист-культуролог, переводчик пьес У. Шекспира. Написал воспоминания о М. В. Юдиной, см.: Журавлев Н. ЭМ-ВЭ, или Мы пахали! // Экран и сцена. 1999. № 18. С. 8–9.
