Вход свободный.

Форматы flac и mp3 на выбор, предпрослушивание онлайн.

ПЕРЕЙТИ К СКАЧИВАНИЮ

29 сентября (среда) 19:00

К 40 летней годовщине со дня смерти М.В. Юдиной.

В Культурном Центре “Покровские ворота” (ул. Покровка 27, стр.1) 29 сентября (среда) 19:00 состоится вечер памяти легендарной русской пианистки Марии Вениаминовны Юдиной (1899-1970).

В вечере участвуют:

Марина Анатольевна Дроздова – пианистка, ученица М.В. Юдиной, музыковед, профессор Музыкальной Академии им. Гнесиных.

Джованна Парравичини – атташе по культуре Посольства Ватикана в России, представитель фонда “Христианская Россия” (Италия)

Яков Сергеевич Назаров – кинорежиссер, член Союза кинематографистов России, племянник М.В. Юдиной.

В рамках вечера состоится презентация и показ нового фильма “Музыка Бога” о М.В. Юдиной, специально смонтированный для итальянской публики.

С 17 сентября – 16 октября 2010 г. в Культурном Центре «Покровские ворота» проходит выставка картин художника Олега Гостева «Памяти М.В. Юдиной».

Вход свободный.

Звоните нам по телефону (495) 223-58-10

Наш e-mail: pokrovka_27@mail.ru

www.dbiblio.prg

М.М. Бахтин 11 октября 1973 года, от 5 до 7 часов вечера.

19 ноября 1970 года умерла Мария Вениаминовна Юдина, а через два года я начал собирать воспоминания о ней. Разумеется, захотелось получить их и от Михаила Михайловича Бахтина. Через близких ему лиц из, так сказать, «академического круга» я передал ему свою просьбу, или скорее, вопрос: не напишет ли он о ней? В ожидании ответа, довольно долгом, посоветовался о том, «как быть», и с Юлианом Сергеевичем Селю (рассказы, статьи и рисунки которого, между прочим, наконец, вышли в превосходном издании в 2002 году, в нём есть и воспоминания о М.В. Юдиной, впервые опубликованные в «Диалоге, Карнавале. Хронотопе»). Юлиан Сергеевич, по совместительству ветеринарный врач, писатель и искусствовед, с успехом всегда читавший в домашнем кругу свои миниатюры, однажды и в присутствии Бахтина, которого знал, сказал мне: «А мы пойдем к нему, я ему почитаю свои воспоминания о Марии Вениаминовне, а вы и попросите его… Я с ним договорюсь».

Сразу же скажу, что встретиться с Бахтиным я мог еще при жизни Юдиной, понятно, не для того, чтобы договариваться о воспоминаниях. Бывало, звонит Мария Вениаминовна и буквально умоляет: «Есть место в машине, можно ехать к Бахтину… за город, бросайте всё»… Это слышал в последние годы ее жизни, ну, скажем, раз три, и… не было для такой поездки времени. О, эта вечная наша занятость, о, этот неостановимый редакционный конвейер, которому, безжалостному, подчинялось лучшее наше время…

Утром 11 октября Юлиан Сергеевич позвонил мне домой, что зайдет в редакцию «Вопросов литературы», где я тогда служил, в четверть пятого и мы поедем к Михаилу Михайловичу – он нас ждёт к пяти.

Так и случилось. Быстро добрались до того писательского дома, в котором жил Бахтин (Красноармейская улица, дом 21 квартира 42). По рассеянности Юлиан Сергеевич сначала попал не в тот подъезд и позвонил в чужую квартиру, но это нас не задержало. Квартира Бахтина была на первом этаже. На звонок дверь открылась, за ней же никого не оказалось. Никого не видно, никто не встречает, но путь открыт и мы входим. Слышим, как кто-то скрытый возится между входной дверью и ванной комнатой, оттуда выбегает кошечка, потом возникает фигура Галины Тимофеевны. Все здороваемся. Юлиан Сергеевич застенчиво спрашивает: «Можно?.. Как здоровье Михаила Михайловича?»

Галина Тимофеевна отвечает категорично (она и потом будет с нами всё время категорична, видно, как с не самими близкими Бахтину людьми): «Михаил Михайлович плохо себя чувствует. Полторы недели уже с утра к нему идут и идут… Нужен всем…» Запомнились эти «полторы недели» – может быть, до этого он дней десять болел и ни с кем не встречался?.. «Ну, раз так, – робко предлагает Юлиан Сергеевич, – может, и отложить… как-нибудь в другой раз…» Но уже снимает пальто, и я механически делаю за ним то же самое.

Галина Тимофеевна ничего не говорит, стремительно куда-то исчезает, потом возвращается. Крупная, энергичная, властная и, пожалуй, добрая, несмотря на суровость, женщина (от Юлиана Сергеевича потом узнаю, что она – верующая, православная).

Направо и прямо от входной двери – кухня, еще дальше – прикрытая дверь, а налево открытая к нему. Юлиан Сергеевич идет впереди, я за ним. Он останавливается на пороге: «Можно?» – «Пожалуйста, пожалуйста». Это – чистый баритон Бахтина. «Здравствуйте, Михаил Михайлович», – Юлиан Сергеевич устремляется к письменному столу, за которым лицом к нам сидит Бахтин. Как-то очень просто Юлиан Сергеевич протягивает ему руку. Михаил Михайлович, оставаясь в кресле, здоровается с ним, потом со мной.

Как всегда, ожидаемое оказывается не таким, каким воображаешь себе. Думал, что Бахтин будет лежать на диване какой-нибудь полубольной, изможденный или просто худой, какой-нибудь романтичный – с «горящим взором», весь «пламенный»… Ничуть не бывало! Михаил Михайлович сидел за рабочим столом, как всегда сидят работающие за ним люди. Сидел за ним очень естественно и как-то очень для себя привычно. Стало понятно, что это положение для него совсем обычное, и сразу стало понятно и другое – что сам он необычен, даже весьма необычен.

Конечно, поразила правильная округлость черепа, а еще одутловатое лицо, но больше всего – два острых шарика глаз (зрачков). Взгляд всё время возвращался ко мне и очень цепко, именно цепко, останавливался на мне, на моем взгляде, показалось, ощупывал мое лицо. В глазах его не было любопытства или, напротив, настороженности, нет, в нем был какой-то сугубо свой человеческий интерес, привычка так смотреть, хотя я сам, быть может, и не вызывал у него большого интереса. Поразительно живые глаза!.. Кстати, те фотографии, которые были сделаны в том же 1973 году (весной) Виктором Дмитриевичем Дувакиным, во время его беседы с Бахтиным, очень точно схватили и внешность его, и выражение лица, и эти цепляющие бусины глаз.

Мы сели напротив Бахтина на стулья с противоположной от него стороны этого широкого письменного стола, к столу вплотную. (Я делал всё, как делал Юлиан Сергеевич.) Я сел слева, Селю справа – ближе к окну…

Естественно, хотелось в этой комнате, в этом кабинете осмотреться. К тому же, отвлекаясь от Бахтина, можно было бы почувствовать себя свободней. Так и сделал, пока Бахтин и Селю перенесли свое внимание на забежавших кошек. Рыжеватые, в пятнах, котёнок и кошка (Бахтин сказал о ней: «не мать») весело вспрыгнули на кровать, стоящую слева от стола, аккуратно прибранную, стали резвиться…

Минут десять их разговор шел вокруг кошек. Михаил Михайлович, подтверждаю, их очень любил, любовался ими, хвалил и жалел, говорил о них просто, «по-обывательски», шутливо защищал их перед Галиной Тимофеевной, однако не переча ей, подчеркивая ее правоту, когда жалуется на них. Заметил: «Собственно, только маленькая бывает виновата, только она…» Юлиан Сергеевич снисходительно улыбался, давал какие-то советы. И я вставил свой вопрос: «Как их зовут?» «А не как, просто Кис-Кис». Две Кис-Кис…

Ну, а что же кабинет?.. Обычная комната в новой, типовой, «экономично» спланированной квартире. В ней нет каких-то особых вещей, свидетельствующих о достатке или нарочно создающих уют, поэтому о ней можно сказать одно: почти бедна. Кровать, покрытая одеялом (и кошки на нем), подушка в белой наволочке, добротный шкаф-стеллаж во всю стену напротив сидящего Бахтина, письменный стол с синим сукном, закрытым стеклом – вся обстановка. Михаил Михайлович сидел в массивном глубоком кресле, видимо, для него удобном. Слева от него прислоненные к креслу костыли. А у двери в углу какие-то непонятные коробки, груда их – то ли часть архива, то ли не распакованные книги.

На стене за спиной Михаила Михайловича висят три предмета. В центре – над самым креслом – небольшая гравюра с изображением Достоевского – пожалуй, видел ее впервые. У художника не традиционная манера, напряженное экспрессионистское решение, Достоевского я узнал не сразу, а спросить об авторе не решился. Слева от Достоевского, если смотреть на Бахтина, – соломенный человечек, что-то вроде мексиканской карнавальной куклы (явно чей-то подарок). Справа небольшая фотография в большой рамке, какой-то вид, разглядеть было трудно – Ленинград?

Была еще одна репродукция, цветная, на другой стене, слева от двери, напротив окна, фреска, очень знакомая, но не мог припомнить автора… Кто-то из итальянцев. Фра Беато Анджелико?

Икон в кабинете нет, «Сикстинской Мадонны» тоже. Но вот на верху стеллажа (не доходит до потолка на полметра), вижу, установленный там не очень большой портрет Пушкина работы Кипренского в широкой золоченой раме.

Мы сидели, как я сказал, вплотную к письменному столу и, разумеется, всё, что было на нём, оказалось в поле зрения. Прямо перед Бахтиным лежала раскрытая книга, старая, толстая (страниц, может быть, в пятьсот). Страницы пожелтевшие, переплет не новый, видны были края – так у меня переплетен «Дневник писателя» издания 1880-х годов. Но у этой книги формат явно больше… Удивило множество газет на столе, выглядывавших из стопок книг и журналов. Видна была, высунувшаяся больше других, «Правда». А прямо передо мной, под «самым носом» лежало второе эткиндовское издание «Французской поэзии в переводах русских поэтов XIX – XX веков». Под ним «Иностранная литература» № 8 – 1973 год. Под журналом та самая «Правда», а под ней еще несколько газет. А немного дальше еще стопа: сверху книга «Русская литература в зарубежных изданиях» в темно-желтом переплете. Название кажется сейчас не совсем точным, но точно это не был «Достоевский в зарубежных изданиях» – более позднее издание. Под ней виднеется корешок журнала «Наука и жизнь», какие-то еще журналы.

Справа, почти на углу стола (слева от Бахтина) настольная лампа, металлический блин, которую Михаил Михайлович включил в разгар чтения Юлиана Сергеевича. В районе лампы еще две стопки книг и журналов, не очень высоких, как и предыдущие… В стопе, что ближе к Михаилу Михайловичу, сверху лежали «Вопросы литературы» за тот год (1973, номер свежий), еще журналы. В стопе, что оказалась совсем рядом с Юлианом Сергеевичем, сверху лежал новый том «Литературного наследства», посвященный Достоевскому, под ним снова «Иностранная литература» и «Наука и жизнь», других корешков не было видно… Вообще, ощущения хаоса, загроможденности на столе не было, наоборот, ощущалась большая опрятность.

Посередине, перед таинственной книгой, которую да нашего прихода читал Бахтин, расположились письменные приборы: карандашница без карандашей, в основном с ученическими ручками, странная бронзовая фигура – рыбак в развевающемся плаще, пластмассовая рыба с разинутой пастью, неизвестного мне назначения, примитивный чернильный прибор, блокнот в твердой обложке, из которого выглядывала толстая пачка распечатанных писем. Стояло не меньше трех пепельниц.

Галина Тимофеевна в какой-то момент предупредила, что курить в присутствии Михаила Михайловича нельзя. Он же, поинтересовавшись курю ли, стал очень настаивать, чтобы и я курил, безмолвно указывая сигаретой на открытую форточку (был теплый день). Я и выкурил одну, он же затем курил еще и еще. Много курил. Вынимал сигарету из пачки «Столичных», вставлял ее в мундштук, прикуривал от спички. Видно было, что заядлый курильщик. «Столичные» запомнил, потому что сам только их и курил тогда. В книжном шкафу в разных местах были видны целые кипы сигарет: в одном месте «Друг», в другом «Столичные», в третьем «Советские»…

Бахтин предупрежден обо мне Юлианом Сергеевичем, знает мое имя, но первым ни о чем не спрашивает. Я задаю свой вопрос, задаю – в лоб:

– Михаил Михайлович, почему вы не пишете воспоминаний о Марии Вениаминовне?

Он очень энергично реагирует (в нём вообще очень много внутренней энергии, никакой вялости):

– Я так занят, так занят сейчас! – смотрит мне прямо в глаза.

И всё… Я больше ничего не прошу, ни о чем не спрашиваю в этом направлении. Понимаю, что этот ответ, этот тон – форма отказа.

Тогда еще не были еще известны беседы Дувакина, состоявшиеся за полгода до этой встречи. В них Бахтин очень много рассказывал о Марии Вениаминовне (ей посвящена шестая беседа). Собственно, это и оказалось тем, о чем я хотел просить его тогда.

После разговора о кошках Юлиан Сергеевич переходит к своей цели этого визита.

– Я принес кое-что своё почитать, Михаил Михайлович… Что же прочитать – о Чехове или воспоминания о Марии Вениаминовне?

А еще в метро Юлиан Сергеевич высказал опасение, что вдруг Михаил Михайлович не захочет слушать его воспоминания о Юдиной (очень большие), потому захватил разное «своё».

– О Марии Вениаминовне, – сказал Михаил Михайлович, сказал как-то естественно, как об ожидаемом, даже желаемом, и повторил как-то требовательно:

– О Марии Вениаминовне.

Юлиан Сергеевич начал читать, а так как я этот текст читал уже не менее трех раз, то после первых страниц (а всего их в том варианте было 40) стал слегка вертеть головой, чтобы разглядеть книги в шкафу-стеллаже. Впрочем, и на Бахтина очень хотелось смотреть.

Показалось, что в первые минуты он был не очень сосредоточен. Со двора через окно отчетливо доносился стук большого мяча, возня детей и их голоса. Показалось, что эти звуки отвлекают его, и что ему сейчас больше нравятся они, а не голос Юлиана Сергеевича. Потом он повернул голову к нему, положившему прочитанные страницы на том «литнаследства», и уже не отрывал от него взгляда, разве когда прикуривал… В разгар чтения я посмотрел прямо на его лицо, он тут же ухватил мой взгляд… Нет, уж лучше смотреть на книги.

Но сначала я увидел за стеклом стеллажа, справа, ближе к двери, несколько больших фотографий детской (младенческой) головы. Чей это ребёнок? Кого-то из близких?.. А уже при беглом взгляде на стеллаж стало понятно, что Достоевский в этом доме живет. Пока я видел только экспрессионистскую гравюру и том «литнаследства», теперь же бросились в глаза: под Пушкиным – Кипренским за стеклом, перед другими книгами, новый томик «Ф.М.Достоевский об искусстве» (изд-во «Искусство», 1973) с хорошим портретом Достоевского на суперобложке. Портрет этот и смотрел из-за стекла на Бахтина. Но он (портрет) здесь был не одинок, рядом, ближе к нам и прямо перед Бахтиным, стоял еще один, тоже известная фотография, на которой Федор Михайлович некрасивый, с баками и оплывшим круглым лицом, немножко купеческим.

Издалека трудно разглядеть на корешках книг их названия. Ясно видны в правой части, ряды таких знакомых мне «Вопросов литературы» за предыдущие годы (1950–1960-е). Новым, видно, там уже не было места. Вижу синий 8-томник Блока (В.Н. Орлова), а в самом центре коричневый 10-томник Томаса Манна – один том вынут, темнеет промежуток. Какой же том?.. Вот он сам, пухлый, рядом лежит на нижней, выступающей, не застекленной полке – 2-й («Королевское высочество и «Лотта в Веймаре»). Здесь же, на этой открытой полке, лежат мутно-зеленые тома из нового (академического) полного собрания сочинений Достоевского и та же «Иностранная литература». За стеклом же, ближе к окну, видны очень толстый Эдгар По и умеренно толстый «Гептамерон», модные тогда издания, оба в «литпамятниках». Если память не изменяет, виделись томики, по-моему, разрозненные, полного собрания Пушкина (под редакцией Б.В. Томашевского), и ряды обычных книг, какие можно встретить у каждого, запомнился сборник Телешова.

Внизу же на этой полке стоит проигрыватель (самый дешевый). Пластинок не видно.

Чтение долго шло без всяких перерывов… Мария Вениаминовна у Павелецкого вокзала, в Сытинском тупике, на Кутузовском проспекте, на Беговой… Пастернак читает у нее дома «Доктора Живаго»… Юлиан Сергеевич читал по экземпляру, мной уже отредактированному, предназначенном для книги, поэтому там понять было нельзя, что же читал Пастернак.

(Упоминание «Живаго» я снял, но судьба отомстила и мне: редактор издательства «Советский композитор» снял воспоминания Селю вообще – в них, как он выразился, много кошек и мало музыки. Так, без этих услышанных Михаилом Михайловичем воспоминаний книга о Марии Вениаминовне Юдиной в 1978 году и вышла. Бахтина уже не было на свете).

В этом месте Михаил Михайлович в первый раз остановил чтеца:

– Что читал Пастернак?

– Что читал?.. Из «Доктора Живаго»… «Гамлета» я не услышал, но все хвалили…

Заминка в нашем чтении.

Михаил Михайлович говорит:

– У нее я тоже слышал Пастернака, читал из первой части «Фауста».

Юлиан Сергеевич:

– Так мы были там вместе? (С сомнением в голосе).

Михаил Михайлович:

– Я помню, кто был на том чтении… Фаворский, которого Мария Вениаминовна очень чтила… Потом другой художник, тоже ее друг, Митрохин, жена Пастернака – Зинаида Николаевна Нейгауз…

(Я убедился в свежести памяти 78-летнего Бахтина, назвавшего еще ряд имен, и в ветхости собственной, потому что, не записав их все, со временем забыл их, хотя позднее все же восстановил по воспоминаниям Лидии Корнеевны Чуковской, также приглашенной Марией Вениаминовной тогда.)

Юлиан Сергеевич:

– Нет… Тогда было другое чтение, я этих не помню.

Михаил Михайлович:

– До того, как он начал читать, а читал стоя, – обратился ко всем с такой фразой: вы знаете, всегда приятно читать перед обширной культурной аудиторией…А потом… потом перед ним поставили бутылку вина, для него одного… пока читал, всю её выпил. Несколько раз плакал… Плакал, а потом говорил: больше не буду, больше не буду.

Он с удовольствием рассказал всё это, впервые улыбнувшись полной какой-то, радостной улыбкой, мне показалась и легкая ирония, когда он привел первые слова Пастернака (о культурной аудитории).

Решаюсь спросить:

– Читал хорошо?

• Да – а – а … (протяжно, своим чистым баритоном).

• Вам перевод нравится? (Спрашиваю опять вот так – в лоб!)

• В чем-то да, а местами нет…

• Есть отступления от оригинала?

– Да… Ну, как всегда у Пастернака, очень много своего… Мысль Гёте не всегда понята. Я ему тогда говорил об этом, он меня внимательно слушал.

Юлиан Сергеевич молчит, я опять спрашиваю:

– Михаил Михайлович, а ваши слова Пастернак как-то принял? В изданном тексте это можно увидеть?

– В напечатанном переводе он кое-что переделал к лучшему, кое-что так и осталось…

Юлиан Сергеевич, между тем, встает, выходит в коридор, возвращается в накинутом на плечи пальто, от форточки сквозит… Потом продолжает читать, приближаясь к концу.

За окном едва-едва темнеет, но Михаил Михайлович включает лампу. Голубое небо, зеленые ветви на фоне неба сразу как-то темнеют. Чтец дочитывает последнюю фразу, замирает, потупив глаза, будто выискивая в рукописи еще что-то, недочитанное. Он не смотрит на Бахтина, а поворачивается ко мне, очень серьёзный, без своей обычной застенчивой улыбки. Вдруг ловлю себя на том, что вижу в нём какое-то очень красивое, элегантное существо, как бы выдающее его французское происхождение (он Селю, а по матери – Демулэн). Портрет кисти Энгра!

Пауза. Молчание. Юлиан Сергеевич поднял глаза на Бахтина:

– Ну, как?

Слышится чистый, но несколько нерешительный баритон Бахтина:

– Очень интересно…

Пауза. Юлиан Сергеевич молчит, спрашиваю я :

– Похожа она на себя?

Михаил Михайлович:

– Да… (Затянулся сигаретой) Похожа…

Продолжительное молчание. Я снова – первое, что приходит в голову:

– Кошки-то не мешают?

– Как же… как же, кошки здесь очень нужны, она же была кошатница, это все знают.

По поводу прочитанного Бахтин больше не сказал ни слова.

Позднее Юлиан Сергеевич сказал мне, что он вскоре позвонил Михаилу Михайловичу, и тот, не вдаваясь в детали, выразил одобрение услышанному. Я же по истечении длительного времени, когда уже вышла запись разговоров Бахтина и Дувакина, думаю, что Бахтину прежде всего было интересно узнать, как Селю напишет о Юдиной. То, что он рассказал о ней Дувакину, резко отличается от повествования Селю. Это два различных подхода двух художников, скажем, работающих в разных жанрах, с разными материалами. Селю – «акварелист», Бахтин, быть может, – «кубист». Но оба они изображают одного и того же человека. Узнаём мы или не узнаём его в их интерпретациях, это не важно, важна их искренность по отношению к нему.

Паузу нарушает Юлиан Сергеевич:

– Может быть, Анатолий Михайлович расскажет нам о сборнике, какое направление, какие статьи, что в них есть, чего не хватает…

Рассказываю. Бахтин не перебивает. Один только раз спросил, когда я рассказывал о воспоминаниях самой Юдиной:

– О Кочеткове написала?

Отвечаю утвердительно, а сейчас понимаю, что имя Александра Сергеевича Кочеткова ему, возможно, было дорого, потому что, обсуждая с Юдиной кандидатуры переводчиков текстов песен Шуберта для ее послевоенного сборника, вышедшего-таки в 1950 году, он переводы Кочеткова одобрял.

Взгляд Бахтина больше меня не смущает (в голове лишь проносится: кто еще так же смотрел, внимательно, цепко?.. Чей это, знакомый взгляд?). Сворачиваю свой рассказ жалобой на то, что осталось мало очевидцев невельской жизни Марии Вениаминовны, и опять спрашиваю:

– А вы, Михаил Михайлович, когда и где в первый раз встретились с ней?

– В 1918 году, в Невеле. Меня туда пригласил Пумпянский… Знаете – он отбывал там воинскую повинность. И знаете – как хорошо там было работать! Какой красивый город! Чудный! Я приехал туда из Петрограда… Мы там очень много выступали… Доклады, лекции, дискуссии… Нас слушали хорошо, собирались многие, интеллигенции было порядочно. Постоянно приходила Мария Вениаминовна… Это было особое время, удивительное время!

– И вы с Марией Вениаминовной встречались не только, так сказать, в общественных местах…

– Нас познакомил Лев Васильевич Пумпянский, знавший ее раньше, он дольше находился в Невеле, и мы стали встречаться дома также. Она очень много нам играла, изумительно играла…

– Но она, наверное, не только играла, но и участвовала дома в философских диспутах…

– Конечно, она всегда бывала, но редко спорила…Со мной она никогда не спорила.

Последние слова были сказано подчеркнуто категорично, и потом Бахтин еще один раз, а, может быть, и два, так же категорично повторил: «со мной никогда не спорила». Честно говоря, это акцент, что не спорила именно с ним, до сих пор мне не понятен (тем более, Бахтин никогда не выдвигает своё я, нигде в тех же беседах с Дувакиным). Я же, помнится, спросил:

– Не от того ли это, что вы были в чем-то на разных позициях, когда и спорить не о чем…

– Ну, нет… Позиции у нас были одинаковые, спорить по разным вопросам всегда было можно, но со мной в то время она никогда не спорила… Позднее мы с ней очень спорили о моей книге, посвященной Рабле. Мария Вениаминовна возмущалась книгой… находила ее как бы богохульской… А я ей всегда говорил: в ту эпоху это было распространено – так думать… так мыслить было привычно. Рабле был сначала францисканским, кажется, монахом, в конце жизни доминиканским, но он так мыслил! Марию Вениаминовну это не убеждало… Мы часто встречались потом (после Невеля) в Ленинграде, у нее в квартире на Дворцовой набережной. Мы там собирались и она очень много играла… иногда ночи напролёт. Играла, но не спорила.

Перескакиваю с Юдиной на Пумпянского:

– Мария Вениаминовна нередко упоминала имя Пумпянского, она читала его работы, но они еще не были изданы.

– Да… кроме одной. «Достоевский и античность». Собственно, это брошюрка. Она вышла в издательстве… (не уловил названия и не переспросил). Она не дает о нем никакого представления. А он был интересный мыслитель…

– Поэт к тому же.

– Да, и поэт.

Возвращаюсь к Юдиной, задаю свой дежурный вопрос:

– А письма ее к вам не сохранились?

– Нет, ничего не осталось, всё пропало.

– В её архиве есть ваши открытки…

– Наверно… Какие-нибудь мелочи. Я не люблю писать письма… Никогда не писал… А она их писала много, интересные письма.

– Сохранилось очень много ее писем, но почти ни одного из невельских, петроградских времен к тем, кто входил в ваш и Юдиной круг. Это были…

Все последние минуты Бахтин очень охотно отвечал на все вопросы, даже с какой-то удвоенной энергией. Юлиан Сергеевич, молча, смотрел на нас со стороны.

– Это были… Не так много… Кто же? Вот Зубакин был. Борис Михайлович Эдвардс-Зубакин. Из старинного рода Эдвардсов. Археолог. Он потом стал масоном. Настоящим, активным… И одет был соответствующим образом… Даже не знаю, в каком году он умер… Его арестовали в Ленинграде и сослали, там он умер… Еще кто? Колюбакин – медик-бактериолог… Матвей Исаевич Каган – философ Марбургской школы, ученик Когена… Вы, наверно, знаете его вдову и дочь…

– Борис Владимирович Залеский – тоже невельчанин?

– Нет, он позже появился, в Петрограде. В Невеле он не был…

Тут был упущен важный момент, связанный с именем Б.В. Залеского, одного из самых близких друзей М.М. Бахтина и М.В. Юдиной. Державшийся всегда в тени рядом с ними, он тем не менее играл очень большую роль в их жизни, иногда, можно сказать, «спасительную», самоотверженно помогая обоим (особенно Михаилу Михайловичу). Всё это прояснится и с некоторыми подробностями станет известно гораздо позднее, когда обстоятельства приведут в дом Бориса Владимировича – теперь уже в дом его внука, замечательного человека Евгения Львовича Миллера – двух человек, Н.А. Панькова и автора этих строк. Тогда-то и откроются некоторые секреты, связанные с дружбой Залеского и Бахтина… Но ключ к ним в 1973 году был еще у Михаила Михайловича, и вот… момент был упущен.

Я, выслушивая Бахтина, думал тогда о другом. Я обратил внимание, что в первом слоге слова «Невель» у Михаила Михайловича очень открытое «э». У кого-то это открытое «э» еще слышал и раньше, кажется, у самой Марии Вениаминовны, которая вообще любила звук «э», утрируя его произношение (Дантэ! Раблэ! Булэз!), или, например, при чтении вслух хлебниковского «Слова об Эль», музыкальностью которого упивалась… А Гавриил Яковлевич Юдин, двоюродный брат Марии Вениаминовны, сам невельчанин, все же успел отучить меня произносить «Невель» именно так, упирая на правильность местного произношения с закрытым «э» (не Нэвель, а только Невель). Вот это столкновение «нэ» и «не», помню, в разговоре с Бахтиным мне мешало… А он, между тем, продолжал называть имена:

– Валентин Николаевич Волошинов с нами часто бывал. Приезжал в Нэвель со станции Изоча, он там жил, это под Нэвелем. Разносторонний человек. Поэт, филолог, композитор-скрябинист, он учился у учеников Скрябина…

– Мария Вениаминовна тогда играла некоторые его вещи.

– Кажется, да… А Зубакин и Волошинов дружили с Мариной Цветаевой. Анастасия Цветвева подарила мне свою книгу, но там ничего об этом не сказано…

Тут бы спросить о Марине Цветаевой (Дувакин это сделал), но спросил о другом человеке:

– Вы встречались с Павлом Флоренским?

Ответ буквально таков:

– Очень мало. Видели друг друга издалека, но почти не беседовали. Как-то не пришлось лично встречаться…

– Только что опубликована его работа «Иконостас».

Как раз тогда вышел очередной номер «Богословских трудов», в котором впервые был напечатан «Иконостас», но журнал я не назвал.

– Да, знаю. Мне обещали ее. А его работа о слове напечатана в сборнике «Контекст»…

– Рядом с вами… Вот вы и встретились.

– Действительно, встретились.

Вертелись на языке другие вопросы, но не задал их. Сохранились в памяти два: приходилось ли встречаться с Л.П. Карсавиным, например, у той же Марии Вениаминовны, когда он после войны, до ареста еще, успел приехать в Москву из Литвы, и она собрала друзей… И – какое произведение Достоевского было прочитано впервые, в детстве, юности и оно оставила след на всю жизнь?.. Задавайте, задавайте вопросы все, кто встречаетесь с большими людьми, не стесняйтесь, не стесняйтесь, спрашивайте!!

Мы оставались все эти два часа втроем, пока не возникла Галина Тимофеевна.

– У Михаила Михайловича всё время сердце болит, – она смотрела на Юлиана Сергеевича.

Тот нерешительно сказал:

– Я хоть и доктор, но все-таки собачий и кошачий… – но Бахтину задал вопрос: – Что вы принимаете, Михаил Михайлович?

– Валидол.

– Зачем же валидол, Михаил Михайлович! Его пьют, когда есть какое-то сильное беспокойство, а вас вроде не должно сейчас ничто беспокоить…

И стал рекомендовать «при постоянных болях» (в сердце) кардиомин и что-то другое и третье. Михаил Михайлович и Галина Тимофеевна очень внимательно его слушали.

Я же показываю на проигрыватель, спрашиваю:

– Пластинки Марии Вениаминовны у вас есть?

Михаил Михайлович:

– Нет ни одной.

– Сейчас вышел ре-минорный концерт Моцарта, у меня есть лишняя пластинка, могу вам отдать.

Он, горячо:

– Ох, спасибо, большое спасибо, я буду вам очень благодарен… А пластинки Шостаковича выходят?

– Конечно, выходят. Только что вышла Пятнадцатая симфония, дирижирует Максим Шостакович. Я вам принесу…

Юлиан Сергеевич (он всё еще «портрет Энгра») открывает свой черный портфель, прячет рукопись, говорит Михаилу Михайловичу:

• За вами долг…

И достает из портфеля «Проблемы поэтики Достоевского» (второе издание):

– Мне подарила Мария Вениаминовна, но не стала надписывать, сказала: пусть надпишет Михаил Михайлович.

Он протягивает через стол книгу Бахтину. Тут и я щелкаю замком своего портфеля, вынимаю «Достоевского» (третье издание) и «Рабле» (второе издание). Михаил Михайлович надписывает книги, говорит о том, что у него нет ни одного своего экземпляра ни «Достоевского», ни «Рабле»: «Второе издание «Достоевского» недавно поднесли студенты». Говорю, что «Рабле» можно найти у букинистов, на что Бахтин отвечает: «А зачем мне, собственно?» Показывает на книжный шкаф: «Остались только иностранные издания». Подхожу к шкафу, вижу корешки бахтинских книг на французском, английском, немецком, возможно, на каких-то других языках еще. Их тут больше десятка. За спиной слышу голос Бахтина: «Там сейчас нет очень хорошего галлимаровского издания…»

Книги надписаны, дата: 11/ X 1973. Благодарю за первую надпись, в ответ слышу: «Помилуйте», благодарю за вторую, слышу то же «Помилуйте».

Мы все стоим. Кошки в вольных позах раскидались на постели. Михаил Михайлович остается в кресле. Прощаемся. Бахтин и Юлиан Сергеевич, как старые знакомые, ведут себя непринужденно. Бахтин улыбается:

– Вы уж там (то есть в передней) о котёнке скажите хорошо…Спасибо, что зашли. Не забывайте. До свидания.

Жмёт мне руку:

– Спасибо за знакомство. Заходите непременно. Рад буду вас видеть. До свидания.

В последний раз смотрю, стараясь запомнить его всего, сидящего в кресле в своей клетчатой мягкой куртке, запоминаю энергичный поворот головы, вижу лицо, напоминающее лицо Гегеля с позднего дагеротипа – те же обвислые щеки, только взгляд у Бахтина другой, никакой гегелевской угрюмости, глаза – цепкие бусины…

Выходим следом за Галиной Тимофеевной. В прихожей она жалуется на кошек: «Сама уже не могу есть, все руки рыбой провоняли». Юлиан Сергеевич советует: «А вы им поменьше давайте, особенно маленькой, ей не надо толстеть»… Галина Тимофеевна приветливо прощается. Распахивает дверь. Успеваю спросить: «Когда можно принести пластинки?» – «А в любое время. Днём Михаил Михайлович отдыхает… ну, подождёте, пока встанет».

На следующий день в издательстве «Советский композитор» молодые редакторы листают оказавшийся со мной выпуск «Трудов по знаковым системам», посвященный Бахтину. «Он жив?» – спрашивает кто-то. «Живет в Сыктывкаре», – отвечает симпатичный юноша. Поправляю: «Жил в Саранске, сейчас он в Москве»… Думаю: Гегель в Саранске, в Сыктывкаре…

В тот же вечер оказался дома у отца Дмитрия (Дмитрия Сергеевича Дудко), приехал, чтобы передать ему «Плутарха» С.С. Аверинцева, книгу, которую он искал. Получил встречный подарок – «Богословские труды» с «Иконостасом» отца Павла Флоренского.

Обратил внимание на портрет Бахтина работы Юрия Селивёрстова, украшавший комнату, тогда еще малоизвестный. Большой лист, много больше, чем появившиеся потом репродукции. Отец Дмитрий сказал: «Хороший портрет»… Узнав, что я был у Бахтина, обрадовался:

– Я ж ему тоже обещал «Иконостас» и деревья посадить под окном… И поисповедовать должен.

Договорились деревья для Бахтина сажать вместе.

Через несколько дней я приехал на Красноармейскую с пластинками для Михаила Михайловича, привез концерт Моцарта в исполнении Марии Вениаминовны и симфонию № 15 Шостаковича под управлением Максима Шостаковича. Галина Тимофеевна сказала: «Отдыхает Михаил Михайлович. Подождите». Я оставил ей пластинки, просил передать…

А взгляд темных бусинок–зрачков, совсем бахтинский взгляд, цепкий и проницательный, встречал только на фотографиях больших мыслителей, того же отца Павла Флоренского, композитора Игоря Стравинского, быть может, на портрете Сёрена Киркегора.

11 и 13 октября 1973 года – 25 и 26 ноября 2002 года.

- – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – - – -

Небольшое добавление.

Разбирая недавно накопившиеся за многие годы письма, письма, посвященные, главным образом, М.В. Юдиной, с радостью перечитал те, чрезвычайно содержательные, которые я получил от Сергея Зосимовича Трубачева (1919––1995), церковного композитора, дирижера, человека необычайно широкого музыкального и общекультурного кругозора, зятя отца Павла Флоренского, друга Юдиной.

В одном из писем упоминается М.М. Бахтин:

«В 1947 г. или несколько позже М.В. [Юдина] пригласила М.М. Бахтина в Институт [имени Гнесиных], чтобы предварить концерт ее класса лекцией о жанре баллады, т. к. программа концерта строилась из произведений композиторов на балладные тексты. Впечатление осталось незабываемое. Поразило соединение телесной немощи (он появился чуть ли не на костылях) с огромной силой творческого воодушевления. Поразительный дар лектора, свободно развивающего тему от основного определения к многообразным разветвлениям, историю жанра от средневековья к романтизму, от народной основы – к применениям в литературном творчестве, в поэзии европейских стран. Широта охвата и яркость конкретных примеров. Казалось, – баллада сфера его специальных исследований» (письмо от 31 августа 1995 года). Этот факт из жизни М.М. Бахтина, известный хотя бы по воспоминаниям самой М.В. Юдиной, мне кажется, получил дополнительную красноречивую характеристику.

Опубликовано: Диалог. Карнавал. Хронотоп / Главный редактор Н.А. Паньков. Витебск. 2003. № 1–2. С. 288–305; Вспоминая Юдину / Автор-составитель А.М. Кузнецов. М.: «Классика-XXI». 2008. С. 45–57.

В программе:
- просмотр документальных фильмов Я.С. Назарова “Музыкант от Бога” (о М.В. Юдиной) и “Павел Флоренский”;
- музыкальный концерт.

Адрес: ул. Достоевского, 2.

Карта здесь.

Фестиваль памяти Марии Вениаминовны Юдиной.
К 110-летию со дня рождения

3 ноября. Начало в 16.00

Первое отделение
Прослушивание записей М.В.Юдиной.
Воспоминания учеников и друзей М.В. Юдиной: встреча-беседа с В.П.Деревянко и М.Б.Гроссман.
Шуберт. 4 Экспромта ор.90. исп. Виктор Деревянко.

Играют педагоги, студенты и аспиранты РАМ им. Гнесиных.
В программе произведения П.Хиндемита, А.Волконского, С.Прокофьева, Федосеева.

5 ноября. Начало в 18.30
В программе

Прослушивание записей М.В.Юдиной.
Играют студенты и педагоги РАМ им. Гнесиных.
В программе камерные сочинения Л. ван Бетховена, И.Брамса, Г.Уствольской, А.Шнитке.

Фильм “Музыкант от Бога” режиссер Яков Назаров.

6 ноября. Начало в 19.00
В программе

Прослушивание записей М.В. Юдиной.

Концерт педагогов и студентов кафедр специальное фортепиано и камерного ансамбля.
В программе сочинения В.-А. Моцарта, Л.-ван Бетховена, П. Хиндемита, А. Шенберга, И. Стравинского

Художественный руководитель фестиваля и ведущая – М.А. Дроздова.
Автор проекта Т.Т. Кухтина.