Трудно переоценить роль, которую сыграла в моей жизни Мария Вениаминовна Юдина. Наряду с моими родителями, заложившими во мне нравственные основы, направившими меня по музыкальной стезе, она указала мне Путь, по которому надо идти, обозначив высокие критерии и дав пример бескорыстного служения идеалу в жизни и искусстве.
Нечто похожее получилось у меня и с Марией Вениаминовной. Свое общение с ней я могла бы разделить на два периода, неравные и по времени, и по глубине влияния на меня (неравенство это целиком зависело только от меня самой): «личное» общение – с момента встречи по день ее кончины, «внеличное» – продолжающееся по сей день. Верю, что придет третий период – встреча в вечной жизни.
Любопытно, что продолжительность личного общения тоже, как и с отцом, равна 12 годам. Мне было 20 лет, когда я встретилась с ней. Я все еще была достаточно инфантильна, нерешительна и робка в проявлении своего «я» и, конечно, не готова к общению на таком уровне. Я предпочитала больше слушать, чем высказываться. Мария Вениаминовна покоряла простотой отношения к нам, студентам, искренностью, добротой, априорной верой в наши возможности, привлекала величием и серьезностью своего облика. Постепенно скованность исчезала, но всегда было – и есть – ощущение дистанции.
Что я знала о ней в то время? Только то, что слышала от своих родителей: большой музыкант, выдающаяся пианистка, бесстрашная женщина, идущая против течения. Несколько раз, еще в детстве, я бывала на ее концертах, оставивших глубокое, но весьма общее впечатление чего-то грандиозного, непостижимо-высокого. Интересно, что Рихтер, Гилельс, Софроницкий были мне тогда ближе и понятнее. Они постоянно присутствовали в моей жизни, у них я старалась почерпнуть то, что могла, что отвечало уровню моего детского и юношеского восприятия.
Очень ясно помню Марию Вениаминовну в памятный мартовский день 1953 года, когда нас, учеников Гнесинской Школы 10-летки, вместе со студентами и педагогами Училища и Института (тогда все помещались в одном здании на Поварской) созвали в зал на торжественный траурный митинг по случаю смерти Сталина.
Мы стояли – не сидели! – как в храме, опустив головы. Стулья были убраны. И вдруг по рядам пронесся жаркий шепот: «Прокофьев умер!» Безмолвно переговариваясь взглядами и пожатием рук близстоящих товарищей, мы выражали друг другу свою печаль. И в этот момент на сцену вышла Мария Вениаминовна. Как сейчас, вижу ее светлое, вдохновенное и строгое лицо, обрамленное волнистыми, тогда еще не седыми, волосами. Черное одеяние и белоснежный воротничок – не строгий, учительский, а волнистый, романтический. Она показалась мне тогда очень красивой! Мощно и значительно зазвучал Бах, одна из хоральных прелюдий. Юдина оплакивала своего близкого, дорогого друга. Тогда, конечно, я не знала, какая давняя дружба, человеческая и творческая, связывала ее с нашим великим композитором, как и не знала вообще ничего о ее прошлой жизни.
После смерти Марии Вениаминовны в 1970 году я была вовлечена – в значительной степени благодаря Анатолию Михайловичу Кузнецову – в разнообразную работу по поискам, изучению, систематизации, популяризации богатейшего наследия Юдиной, теперь, по прошествии более, чем 30 лет, уже, к счастью, широко известного. Вот тогда и начала разворачиваться передо мной, во всей её полноте, величественная и трагическая картина жизни выдающегося человека и музыканта. В эти мгновения Мария Вениаминовна принадлежала только мне, я могла незримо следовать за ней, останавливаясь на любом отрезке пути. И только тогда, уже ретроспективно, я по-настоящему осознала и оценила «уроки», полученные в период ученичества. И в этой обратной перспективе гораздо ярче, чем прежде, стали зримы те моменты, когда Мария Вениаминовна учила нас Жизни, которую не мыслила вне служения и жертвенной любви друг к другу; когда она указывала нам нравственные ориентиры, открывала высшие достижения человеческого духа не только в прошлом, но – что было особенно важно – в настоящем, в сегодняшнем дне, в окружающей нас жизни. Она обладала безошибочным чутьем в этом отношении, и всё подлинное, истинно прекрасное. Передовое в искусстве, чуть только появлялось, немедленно находило живой отклик в ее душе. Так же высоко ценила она доблесть, бесстрашие людей, никогда не изменявших правде, истине.
Лично для меня Мария Вениаминовна была единственным человеком, который мог в тот момент пробудить, оживить дремавшее во мне ощущение этих ценностей и предощущение открытий, которые мне предстояло сделать на этом пути. Все мы тогда находились под гнетом насильно навязываемого мировоззрения. Везде – в школе, Институте, на улице, по радио – вдалбливались нам ложные идеалы, звучали имена писателей, композиторов, ученых, которых надлежало чтить. Многие другие имена, как известно, были под запретом и не упоминались вообще. Система оценок была перевёрнута с ног на голову. Молодой человек мог легко заблудиться, пойти по неверному, духовно гибельному пути, что и происходило в большинстве случаев.
И вот как раз осенью 1958 года, когда я начала учиться у Марии Вениаминовны в классе камерного ансамбля, в нашей стране грянул чудовищный скандал по поводу присуждения Б. Л. Пастернаку Нобелевской премии за роман “Доктор Живаго”. К стыду своему должна признаться, что в то время имела довольно смутное представление о его творчестве. Вся русская поэзия начала века была для нас закрыта. Вспоминаю, как я вынимала из-под спуда бережно хранимые поэтические сборники, оставшиеся от отца: Северянин, Кузьмин, Рукавишников, Каменский, Ахматова. Читала, перечитывала и засовывала обратно. А Есенина, Блока, Цветаеву, Гумилева давали мне с большими предосторожностями в семье моей ближайшей подруги Маши Сахаровой, двоюродной сестры А.Д.Сахарова. Пастернак, увы, не попадался. Как все юные души, склонные к сочувствию к гонимым, моя душа протестовала, интуитивно чувствуя всю несправедливость, абсурдность развернувшейся травли Поэта. Обсуждать это событие вслух было опасно, да и бесполезно: мои товарищи знали не больше моего. И вдруг, в какой-то день Мария Вениаминовна в разговоре коснулась имени Пастернака (в который раз сетую на беспечность молодости: надо было вести дневник!) Она обладала удивительной способностью не говоря впрямую о предмете, не клеймя, не обличая, дать понять – взглядом, паузой, улыбкой, жестом или к месту пришедшейся пословицей – что она думает о происходящем. Не помню, чтобы когда-нибудь она обсуждала с нами события общественной или политической жизни, но её гражданская позиция всегда была ясна нам и служила очень важным критерием, с которым мы сверяли свои ощущения. В том разговоре я узнала, что Пастернак для Юдиной не просто чтимый художник, а нежно любимый друг, которого она знала уже без малого 30 лет! Благодаря Марии Вениаминовне я впервые испытала это невыразимое чувство полноты и счастья: вот, ей доступно не только восторгаться творениями художника, но и реально знать и любить его самого, его высокую душу, почтительно преклоняться перед ним! Я поняла, что для нее едино – Художник и Человек. (Потом мне предстояло сделать ещё немало открытий в этой области) И, конечно, я уже твердо знала, что Пастернак высок и чист, и что вся эта травля – «лай из подворотни», который не может иметь с ним, его жизнью и творчеством, ничего общего. Но, увы, это коснулось его, и очень близко, и катастрофически ускорило его кончину…
Постепенно Мария Вениаминовна стала давать мне сначала стихи из «Доктора Живаго», потом, уже значительно позже, и сам роман и другие его сочинения. Все это воспринималось мной с открытым сердцем, уже полным любви и преклонения перед Поэтом. Мария Вениаминовна как бы дарила мне его самого. Острой болью отзывались в душе строки его стихотворений: «Душа моя, скудельница, о всех в кругу моем/ Ты стала усыпальницей замученных живьем…». Или: «Я пропал, как зверь в загоне…» Из этих стихов вставала передо мной жизнь целого поколения, жизнь одинокого Поэта. А между мной и Марией Вениаминовной протянулась первая тонкая, но очень крепкая нить взаимопонимания и доверия. И что ещё более важно, я стала узнавать, что, помимо музыки, питало её душу.
И так было всегда: кого бы из крупных современных художников или поэтов, учёных или композиторов мы не касались в наших разговорах, оказывалось, что с каждым из них её связывали годы дружбы, испытанной и закалённой в горестях и печалях. Мария Вениаминовна вовлекала меня в неостановимый поток культуры. Новым содержанием наполнились для меня имена Мандельштама, Ахматовой, Мейерхольда, Михоэлса, Фаворского, Бахтина и многих, многих других деятелей культуры. Не из книг, а из “первых рук” узнавала о существовании глубинного, мощного пласта нашей русской культуры, касалась его, обжигаясь, ощущая высочайшее напряжение концентрированной мысли, правдивой и одухотворённой. Целостность этого пласта не под силу было нарушить никакому самому жестокому режиму, никакой самой “правильной” идеологии. Художники, творящие по «веленью Божиему», по совести, сохраняли для нас, своих потомков, высшие ценности, неискаженный образ Красоты и Истины, учили нас стойкости. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых… и на седалищи губителей не седе…»
В феврале 1963 года впервые услышала я от Марии Вениаминовны имя Иосифа Бродского. Она была в большой тревоге и обратилась ко мне и к моему первому мужу Игорю с просьбой немедленно, сегодня же, поехать домой к Фриде Абрамовне Вигдоровой, которая обещала дать написанную ею стенограмму проходившего тогда в Санкт-Петербурге скандального процесса по делу молодого поэта. Чтение и распространение такого документа, увидевшего свет лишь 25 лет спустя, было сопряжено тогда с колоссальным риском для всех участников «цепочки». Понимая это, мы были горды оказанным доверием и с готовностью несколько раз ездили к Фриде Абрамовне. Прочитанное потрясало, сокрушало, только что написанные строки стенограммы причиняли боль. До слез возмущало абсурдное, тупое «обвинение» в тунеядстве и восхищали естественность и стойкость молодого Бродского – нашего ровесника!!! Мы чувствовали, что ему эта ноша именно по плечу! Всё это активно обсуждалось с Марией Вениаминовной у неё на Ростовской набережной, за чашкой крепкого чая. От неё мы узнали, что Бродского высоко ценит Ахматова, что это необычайно талантливый поэт, со своим неповторимым голосом, сложным синтаксисом, что в Петербурге его стихи уже несколько лет расходятся по рукам. Вскоре они дошли и до Москвы, а, значит, до Марии Вениаминовны, а она давала и нам. Особенно запомнились с тех пор поразившие своей протяжённостью и завораживающие внутренним ритмом: «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…» и «Большая элегия Джону Донну». Вместе с Марией Вениаминовной горевали, узнав, что суд приговорил Бродского к ссылке…Обычная судьба русского поэта… А мудрая Ахматова сказала в ответ: «Какую биографию делают нашему рыжему!»
С тех пор Бродский, его удивительные стихи, которые мы доставали всеми правдами и неправдами, стали неотъемлемой частью нашей жизни. Не зная его лично, мы воспринимали его как близкого человека – ведь он достался нам от Марии Вениаминовны! Помню, как где-то в 90-х годах меня бесконечно восхитил его проект под названием «Нескромное предложение», представленный им в Американский Конгресс. С истинно просветительским энтузиазмом, желая донести поэзию до каждого гражданина США, он предлагал увеличить тиражи поэтических сборников и продавать их повсюду – в аптеках вместе с аспирином, в любом магазине вместе с молоком.. Мне тут же вспомнилась Мария Вениаминовна, мечтавшая играть новую музыку везде, на любом полустанке, лишь бы открыть людям поразивший её мир, ибо нет жизни вне возможности делиться духовными дарами.
Точно также «вручила» она нам и А.И.Солженицына, вместе со своей любовью к нему и необыкновенной гордостью – как, если бы это был её собственный сын или брат, или ученик; одним словом, свой, близкий – за то, что писатель такого масштаба, такой нравственной высоты и силы пришёл в нашу литературу. Мы уже давно знали это имя, читали «Один день Ивана Денисовича» и рассказы «Матренин двор», «Случай на станции Кречетовка», «Правая кисть». Это было в тот короткий период «оттепели», когда можно было открыто, не таясь читать и обсуждать такого рода литературу. Вскоре окошко опять захлопнулось и всё прекрасное и настоящее, что появлялось в литературе, живописи и музыке, привычно ушло под землю. Мария Вениаминовна прочла цикл миниатюр Солженицына под названием «Крохотки». ( Эти маленькие рассказики мы, за отсутствием пишущей машинки, переписывали от руки бесконечное число раз, так как Мария Вениаминовна хотела, чтобы все в её окружении могли прочесть это). Все в них и в их авторе настолько восхитило ее, что она немедленно написала письмо Александру Исаевичу, где высказывала желание познакомиться лично и как можно скорее. Знакомство состоялось где-то после февраля 1965 года. Для нас это оказалось очень важной вехой, так как приблизило к нам писателя (косвенно, так как лично мы знакомы не были) и открыло возможность читать его новые романы «Раковый корпус» и «В круге первом».
В этом же году, осенью, Мария Вениаминовна спросила меня, не могу ли я давать уроки жене Солженицына, Наталии Алексеевне Решетовской. «Александр Исаевич очень любит, чтобы, когда он работает, звучала хорошая классическая музыка, и не только в записях. Но и в «”живом” исполнении», – добавила она. А Наталия Алексеевна в свое время закончила Ростовское музыкальное училище по классу фортепиано, давно по-настоящему не занималась и хотела бы восстановить форму. Конечно, я с радостью согласилась. Она приезжала ко мне на Арбат 2-3 раза в месяц. Мы жили тогда в большой коммунальной квартире, в одной комнате. У меня только что родился сын, вот он и был свидетелем наших занятий, слушая, иногда сквозь сон, сонаты Бетховена…Жаль, что тогда, по глупой робости, не заговаривала я с Наталией Алексеевной о ее муже, не делилась впечатлениями о прочитанном, а она – по понятным причинам – тоже не давала мне повода коснуться этой темы…
Много лет спустя, уже после смерти Марии Вениаминовны и на следующий год после кончины Д.Д.Шостаковича, мы с моим вторым мужем, певцом Юрием Федорищевым, исполняли одно из последних сочинений композитора, его потрясающую Сюиту для баса и фортепиано на стихи Микельанджело Буонаротти. Это было в те тревожные дни, когда Солженицына выдворяли из Советского Союза. Все мы с волнением и отчаянием следили за развитием событий, слушая по ночам запрещенные «голоса». Готовя к исполнению Сюиту, мы каждый раз, подходя к частям «Данте» и «Изгнаннику», чувствовали, как комок подходит к горлу. Слова, написанные Микельанджело более 4-х веков тому назад, без малейших поправок можно было отнести к сегодняшней трагической ситуации: «И дверь, что даже небо не закрыло пред Данте, отчизна злобно заперла!». В сочетании с лаконичной, суровой, интонационно необычайно напряжённой музыкой Шостаковича, они хлестали, как кнутом! Мы ужасно боялись, что концерт могут отменить, но, к счастью, наша бдительная цензура на сей раз дремала… А я думала, как счастлива была бы Мария Вениаминовна, если могла бы услышать это гениальное сочинение, как бы она полюбила его! Особенно улетающий в Вечность финал, с его пророческими словами: «И смертное меня не тронет тленье!».
Все это – события давно минувших дней, но они так прочно вплетены в мою жизнь, что не могут быть забыты. Теперь, когда моя жизнь вступила в свою завершающую фазу – Мария Вениаминовна в эти годы уже давно готовилась к Вечности – я должна ещё раз повторить. Что не было другого человека, который оказал на меня такое решающее, глобальное влияние, как М.В.Юдина. Она подарила мне свой мир и задала определённую высоту, как бы говоря: «Если сможешь, поднимайся выше, но ниже не опускайся никогда». В помощь мне она всегда посылала дивных людей, ставших моими пожизненными друзьями. Я не называю сейчас их имён, но обязательно составлю «генеалогическое древо» дружеских связей, в основании которого будет начертано имя Марии Вениаминовны. А всех нас объединяет Любовь и Вера.
Марина Анатольевна Дроздова – пианистка, ученица Л.Е.Брумберга (ф-но) и М.В.Юдиной (камерный ансамбль) в Институте им. Гнесиных, музыковед, профессор Музыкальной Академии им. Гнесиных. Дочь композитора А.Н.Дроздова. Автор книги «Уроки Юдиной» (1998, второе изд. – 2006), а также воспоминаний, статей, аннотаций к дискам, радиопередач, посвященных М.В.Юдиной.
