Я чрезвычайно рада тому, что наконец реально вспоминается Покойный Александр Сергеевич! Хороший он был человек, истинный мечтатель, истинный поэт, истинный трудолюбец!
Жизнь его была большей частью, мне кажется, – достаточно неустроенной, достаточно сумрачной, достаточно печальной; кто из нас, – современников, в особенности! – не пережил непонимания, недооценки, даже отвержения своего творчества? – А по Александру Сергеичу эти камни несправедливости ударили изрядно крепко; я не видала напечатанными ни сборников его стихов, ни «маленьких трагедий»! Быть может, я ошибаюсь и такие книжечки существовали и ныне являются библиографической редкостью, но вернее – их и не было, ибо Александр Сергеевич, полагаю, мне бы таковые непременно подарил!…
А история нашего знакомства очень проста и корень ее в том, что Поэзия – моя вторая душа и вторая жизнь.
Кроме того, на основе сего «обожествления» Поэзии, – вела я многие годы в Московской Консерватории, в Институте имени Гнесиных, в «Институте повышения квалификации» и еще где-то (вероятно!..) так называемый «класс камерного пения» (ныне упраздненный «как вещь в себе») и сразу взялась за «реформу» переводческих текстов. Ибо кроме изумительных русских текстов Покойного Заяицкого (в основном: – тексты песен Шуберта – Гейне, Шуберта – Мюллера), великолепных текстов тоже умершего уже Андрея Глобы (под редакцией Покойного Анатолия Леонидовича Доливо – замечательного певца-художника), многих отличных переводов трагически погибшего Усова1, за некоторыми исключениями (о них – ниже) – в печати имелись лишь кустарные, доморощенные, ремесленные вирши, ничего общего с поэзией не имеющие. И вот – целые пласты сокровищ камерной вокальной литературы (романсы, циклы романсов, песни, баллады, песнопения, арии и т. д.) с иноязычными текстами покоились «неизвестными и неоткрытыми» кладами.
Однако, – существовали многие ненапечатанные тексты, исполнявшиеся в концертах нашими отечественными великолепными камерными певцами: Покойной Зоей Петровной Лодий, Анатолием Леонидовичем Доливо, в дальнейшем Ниной Львовной Дорлиак.
В начале 30-х годов нашей эры – некоторый отрезок времени – работать в этой сфере было отрадно и целесообразно, ибо так называемое «руководство» (назовем Валентину Николаевну Шацкую – зам<естителя> директора МГК, Тамару Львовну Беркман – директора Инст<итута> пов<ышения> квалифик<ации>, Александра Наумовича Юровского2 – заместителя дир<ектора> Института Гнесиных, замечательнейшего Виктора3 Алексеевича Розанова, кто был не только директором, но поистине «душой» «Музгиза» – ныне издательство «Музыка») понимало значимость и необходимость сего начинания и ассигновывало некоторые ресурсы на оплату переводческого творчества. <Пропуск в рукописи о певце А. Л. Доливо> исполнявшиеся им в концертах, думаю, многие остались в рукописях, об этом знает его пожизненный друг, сотрудница, collega, превосходная личность, вокалистка и пианистка, профессор МГК, Марья Моисеевна Мирзоева4 и вдова его, Елена Васильевна Кузьмина-Доливо. Многие замечательные и редкостные песни разных народов исполнялись им впервые; поскольку Андрей Глоба создал с ним безупречного вокального Бетховена – вероятно, он создавал и другие русские тексты. Андрей Глоба был типичный московский эстет; однажды я с Доливами была у них на некоем празднике дома; жива, – и во цвете лет – была его супруга тех лет, аргентинка из Одессы, красавица, яркая, сверкающая женщина, Эрнестина Яковлевна Доливо; Эрнестина называла мужа в дружеском кругу: «собака», т<о> е<сть> существо – верное, преданное, без слов все понимающее – мы все к этому привыкли!! Они, Доливо, были люди радушные, много тайно совершающие добра в отношении обездоленных, коих становилось в те годы – тридцатые все больше, да и ко мне были очень внимательны. – У Глобы в праздничной ситуации гасили электричество, зажигались свечи, присутствующим дана была возможность перенестись в иное общество, иной век!.. Я там была «не в своих санях» и больше в них и не садилась! хотя вполне сознавала высокие качества Андрея Глобы – переводчика; другого о нем и не знала… – Между прочим, свечи зажигались и у Толстых5; однажды – то было на даче у овдовевшей рано красавицы Людмилы Ильинишны в 1-ую годовщину смерти Алексея Николаевича; народу в объемистом зале – столовой было великое множество – и Капица6, и летчик Громов7, и убитый Михоэлс и кого только не было из людей искусства и науки! – У когоне было своих машин (или предполагалось отсутствие денег на какую-либо машину, такси тогда еще не было!) распределяли по обладателям машин. Мне выпала удача быть привезенной великим художником Михоэлсом, – по дороге туда мы как-то мало говорили, были еще с нами Рина Зеленая8 и архитектор Топуридзе9, они возглавляли беседу; и Михоэлс о чем-то своем думал, и я, грешная<, о своем>. Перед ужином меня просили «играть Алексею Николаевичу», как сказала Людмила Ильинишна; на прекрасном рояле стоял портрет Покойного, перед ним цветы. Я сыграла Вариации Листа на тему Баха: «Слезы, вздохи, трепет, горе»; впечатление у всех было, видимо, сильное, все несколько помолчали, но… роскошно уставленный стол… «манил». Мое место вновь оказалось рядом с Михоэлсом, но с другой стороны посадили Надежду Алексеевну Пешкову, она была тогда еще очень красива, ну, а я была еще относительно молода и… играла! Михоэлс «разрывался» между нами двумя в своем рыцарственном внимании. Напротив сидели – милейший человек Юрий Николаевич Либединский, мы друг друга, конечно, знали, и некий писатель, видимо, совсем чуждого духа, – Лидин10 – и мы друг другу шибко не понравились; мне же сильно понравились домашние моченые яблоки и вообще всякая снедь и я «окрылилась» тем, что дедушка Крылов, как известно, сказал, что самое ласковое слово в русском языке: «кормилец мой!!» (Я крайне редко посещаю банкеты и прочее и изредка поесть предложенные яства в гостеприимном доме – такой ли уж грех?) – Было оживленное и приятно, был, конечно, и Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Ко мне вскоре подошел скульптор Меркуров11 и говорил замечательные вещи мне, что я играю, как скульптор, не только в отношении формы, но и в отношении рук к матерьялу, к инструменту, как скульптор оживотворяет руки, касающиеся своего матерьяла, – дерева, глины, гипса, мрамора, т<о> е<сть> работает концами пальцев… Тут я нашла, вернее, встретила полное единомыслие, ибо и сама я так играю, и всех своих студентов учила тому, что все мысли, все чувства пианиста, вся одухотворенность в итоге должна быть помещена в одну точку каждого данного пальца обеих рук и все это дается не сразу, но тогда только и будет говорить через руки музыканта Высшее начало… И Меркуров говорил, что и для скульптора эта истина – руководит его работой, истина и – - – технология. Мы – ремесленники одновременно с так называемым творчеством. Не заноситесь, коллеги, не заносись, молодежь! И какое идиотское слово, т<о> е<сть> номенклатура «заслуженный деятель искусств», ничего оно не выражает в искусстве самом, а только его внешнюю ситуацию… Ну, оставим это, но поговорили мы с Меркуровым основательно, горячо, глубоко…
Но где-то, возможно, еще до моей игры, было другое очаровательное Intermezzo: меня Людмила Ильинишна позвала наверх, в так сказать, «личные покои»… Там меня привели в большую затененную спальню, горела уютная лампа под громадным зеленым абажуром около кровати, на коей лежал мальчик – подросток и читал; увидев меня, встрепенулся и что-то весьма для себя значимое стал мне «с ходу» (моего, а не его) рассказывать и меня о чем-то спрашивать и ото всего вместе взятого веяло тишиной и чистотой Тургенева, Аксакова и Диккенса. Мальчик говорил прозрачным, кристальным, умилительным голоском, чуть нараспев, у него были именно ко мне «вопросы» (увы, хоть убей, – не помню – какие!). Да, видимо, это было между музыкой и ужином, вероятно, мальчик слыхал грозное – в заключительном хорале – умиротворенное – произведение – Вариации Листа на тему Баха (одно из лучших его творений вообще) и как почти все юношество пожелал знать «про что» я играю… Слава Богу, ничто здесь не напоминало «Лэди Макбет» Лескова… Потом мне Людмила Ильинишна сказала, что мальчик этот – некий больной ее родственник. Как отрадно было констатировать доброту красивой, богатой еще молодой вдовы! Я бы с ним и осталась весь вечер наверху, презрев моченые яблоки и жареных гусей, но это было невозможно. К концу ужина было сказано: «Рубэн Симонов12 будет читать Пушкина», но решили – «после чая». И тут опять нечто произошло: стали собираться и прощаться два гостя, именно Михоэлс и Павел Федорович Юдин; у Михоэлса были срочные дела антифашистского комитета13 (он и по телефону звонил до ужина), а у Павла Федоровича нечто свое. [Павла Федоровича я издавна хорошо знала, он добрый и милый человек, но сейчас уж больше им отвлекаться не буду, однако написать кое-что и о нем – необходимо!]14 Так как пора электричек уже кончилась и еще не началась («ни поздно, ни рано»), места в машинах – предусмотрены, я решила уехать с одним из них; они оба меня любезно звали, соревнуясь между собой; Павел Федорович пришел в ужас от моего летнего пальто (сколь известно – был январь месяц, стоял превосходный морозец), никаких «чернобурок» или даже фальшивого котика в моем реквизите не наблюдалось. «И почему это знаменитая пианистка надевает на себя зимой нечто немыслимо-летнее?» – воскликнул великий художник <Михоэлс>. Я же, как всегда, веселилась своей свободе от вещественного мира и уверяла, что мне всегда на душе тепло. И калош не было: «Ну, им бы (сиречь – женщинам!) только «паутинки», – добавил Юдин; но быстро смолк, узрев обутость мою весьма демократическую; тогда Михоэлс «не выдержал» и назидательно изрек: «Хорошо, вы не можете себя сами одеть, но вокруг замечательных женщин имеемся мы!» – «А вокруг порядочных женщин имеются джентльмены, кои беднее их», – отрезала я и, избрав именно его, Михоэлса, возничим, быстренько простилась с Павлом Федоровичем, с гостеприимным домом и мы с ним, с великим сыном Израиля, с ним, с Королем Лиром, и умчались. – Теперь напишу кратко о дороге, о снеге, о сверкающих звездах, о высоко стоящей ущербной луне, о нашей неповторимой и не повторенной беседе, о чистоте и отрешенности этой встречи среди безмолвного подмосковного ночного леса, чуть-чуть, едва-едва шумевшего верхушками убеленных елей, о взаимной заинтересованности двух людей, преданных не только искусству, но и человеколюбивым основам бытия и о трагическом столкновении двух различных натур и различных мировоззрений… Вот уже основное я и написала. Это был именно взаимный удар, мы больно, болезненно ударились друг о друга… Михоэлс думал, что нашел во мне помощника в своей замечательной антифашистской деятельности. Да, надо думать, я и была бы счастлива, горда, активна и жертвенна. Смею все это сказать. Но мое крещение ему мешало. Я никогда не отрекалась ни от еврейства, разумеется, ни от Христа и от Православной церкви… Это общеизвестно, и в испытанных мною гонениях – достается мне с обеих сторон. Но Михоэлс, по всему этому вечеру у Людмилы Толстой, поверил вмиг, что вот именно такая женщина, артистка, «без пальто», с презрением к земным благам, и необходима ему как глашатай, как человек, ни перед чем не спасующий, если угодно и «на костер» взойдущий… И все так же вмиг разбилось. Его иллюзия обо мне. Христианство ему помешало. «Зачем, зачем, зачем Вы крестились, такая дочь еврейского народа?» – восклицал он в ночи. «Меня Господь призвал и я Иной Истины не знаю», – отвечала я в слезах… Нам обоим было больно, словно мы нашли каждый чужое сокровище… Тяжело писать не поэтому, а как все знают – вскоре и совершилось это замаскированное, обманное убийство великого художника. Одним словом, Шекспир, Шекспир взял его к себе на небеса, своего Короля Лира. Я не могу больше писать сейчас, сердце сжимается! – В дальнейшем напишу, что было потом, про него и еще про другое…
Дорогой Рулечка Сергеевич Кочетков, Вы уж извините, что моя Мельпомена (и Ваша!) втиснулась в мирную главу о Вас, но ведь и Вы – трагичны, трагедийны (как говорят все – не всегда мудрые) «театроведы», но мы-то с Вами не спокойные начетчики, не дипломированные самодовольные доктора наук, мы сами шествуем, спотыкаясь, по терниям бытия, нам не пристало «обижаться» друг на друга…
«Что, Александр Скерцович,
На улице темно?
Брось, Александр Сердцевич,
Чего там – всё равно!..»
(Осип Мандельштам «Жил Александр Герцович». Не опубликовано в СССР.)
<…>15
В дальнейшем <в работе над переводами немецких поэтов> к Александру Сергеевичу прибавились поэты и переводчики: Юрий Дмитриевич Цертелев16, Евгений Иванович Редин, Евгения Николаевна Бирукова, Надежда Александровна Павлович. Ю. Д. Цертелев через некоторое время отпал (он много болел), Е.И. Редин «специализировался» на «Балладе» (как жанре), Евгения Николаевна, как известно, увы, долго отсутствовала, а Н.А. Павлович не могла довершить великолепные начатые ею работы по причине моих расхождений с издательством (тогда «Музгиз») по поводу текстов (их содержания и смысла) именно кантат Иоганна Себастьяна Баха17.
<…>18
– Итак, когда эта наша работа разрослась, когда ее многократно пели в открытых вечерах, в учебных заведениях, в музеях, по Радио – студенты моих камерных классов, всегда (если то было не Радио) в переполненных залах – тогда мы и вышли на более широкую арену, то бишь в печать. Я подготовила сборник Песен Шуберта в переводах
Бориса Пастернака,
Николая Заболоцкого,
Самуила Маршака и
Александра Кочеткова.
Сборник сей уже давно стал библиографической редкостью. Был приглашен мной и Владимир Андреевич Фаворский, украсивший сей сборник своей дивной гравюрой. Но… подготовлено было 40 песен (и были еще «резервы»), а вышло всего 14… Наступила война и многие тексты показались неуместными: всякие там рыцари («непроверенные»), «Порука» Шиллера: «К Дионису-тирану…» (!!!), тончайшая «надмирность» Фридриха Шлегеля и т. п. Многое не вошло в издание и из текстов Александра Сергеича. Но, по счастью, гонорары они получили заранее, тогда были поистине великолепные люди в «Музгизе», например, Виктор Алексеевич Розанов и некая Ксения Поликарповна (фамилию забыла), и я, как коршун, – следила, чтобы их не обидели!!! [ – Н.А. Заболоцкий, бывало, говорил: «Ну, с Вами, Мария Вениаминовна, и с «Музгизом» я готов работать всю жизнь, но, увы, его потом у нас похитили «хищные грузины»!!» ]19
Трудность музыкального перевода, как вы все знаете, – есть в основном трудность эквиритмического перевода; в этой сфере и была я, как «редактор», «составитель», помощник – и необходима моим милым чудесным, одаренным, возвышенным, благородным поэтам… Боже, все умерли, а я почему-то еще жива!..
– А Кочетков был всегда тих, прост, мирен, всем доволен, был как бы большим ребенком, наивным, порою резвым. Была у него, как известно, прелестная жена, Инна Григорьевна, его добрый Ангел, дружившая и с моими родственниками. Одной из связующих всех нас тем были – кошки, коты, котята, такие, эдакие, гладкие, пушистые, всякие, озорные или вечно сидящие и подмурлыкивающие!!
– Как-то летом Кочетковы жили в изумительной мансарде в Переделкине. К ней вела отвесная лестница и даже я боялась по ней подниматься, Кочетковы спускались ко мне вниз и мы бродили по лесу.
<Пропуск в рукописи.>
– Почему я не упоминаю Гейне? Да ведь он уже был великолепно – почти весь – воссоздан Заяицким. А больше я Гейне и не сочла необходимым прибавлять. Каждый «составитель» обладает «правом выбора»… Не мой это поэт… Даже в гениальнейшей балладе «Битва при Гастингсе» хорошо бы погасить некие излишние (мне кажется) детали…
Потом – всюду «закрыли кредиты» на этот, «далекий от действительности», матерьял, но, по правде, и мне-то военные ужасы и невзгоды были тогда ближе лунных ночей и даже пламенеющих закатов.
————— Прошло много времени, пролились потоки крови и слез…
___________________
Потом я в «ВТО» ставила «Орестею» Танеева в камерном исполнении, в Ансамбле Константина Михайловича Попова.
Естественно, что грандиозная протяженность сей Трилогии была неисполнима на камерной сцене и в условном оформлении. (Я опять пригласила Фаворского, конечно). Время и Пространство не могли поладить друг с другом! Необходим был связующий текст для чтеца. До моего прихода в сем Ансамбле читали… да простит меня Бог, – нечто весьма любительское…
И тут я снова пригласила нашего милого «Рулечку» (Александр – Руля) как (его звали в кругу Збруевых – Рединых) и он написал поистине великолепный, строгий, дорический, чеканный текст, замечательно читаемый (тоже Покойным) Всеволодом Аксёновым – превосходным артистом…
Вот в основном то, что я могу сказать о поэте Кочеткове: настоящий он был поэт, требовательный к себе, вдохновенный, бескомпромиссный, при полном сознании своей значимости – исключительно скромный, сосредоточенный, романтик в высшем значении сего термина, безразличный к почестям, прочей мишуре и благам земным.
Итак:
– Царствие ему Небесное рабу Божьему
Александру.
Р.S.
Сколько раз собирались мы «устроить чтение» его оригинальных стихов и даже говорили о них!! Это – моя вина, что до чтения их так и не доходило… Непонятно почему… Увы, при всей безмерности своего трудолюбия, – мы, россияне, все-таки – все «излишне» фантастичны… Мир воображаемый для нас конкретнее осязаемого… (Недаром один ленинградский историк со злостью воскликнул однажды: «Нет, деревья все-таки растут в лесу, а не моей голове!..»).
Мы так много беседовали, «пробовали», «подгоняли», «искали», потом музицировали, потом пили чай, что «время истекало!» – - – «А стихи-то когда?» – «Ну, следующий раз – !»
Это моя вина, но я-то все равно скоро умру, а я счастлива слышать, что стихи Кочеткова будут напечатаны.
Великое спасибо поэтам Сергею Васильевичу Шервинскому и Арсению Александровичу Тарковскому20 за их память, любовь и инициативу – в создании бессмертия творчества своего собрата Александра Кочеткова.
________________
И наконец: все это я написала «залпом», когда узнала о Вечере Памяти Александра Кочеткова в Союзе Писателей 18-го октября сего <1967> года. Меня забыли пригласить, или забыли о том, что я, так сказать, работала много с Покойным. Узнала я о вечере тоже довольно фантастично: есть такой человек, не то юноша, не то «вечный студент» по имени Виктор21, считающий для себя необходимым присутствовать везде, где я что ни говорила или играла – он и спросил наших общих друзей, буду ли я на вечере Кочеткова, они мне передали; я, «не чинясь», вот и написала эти страницы, поговорив с Сергеем Васильевичем Шервинским, как с основным лицом в этом благом деле. [Играть, увы, там было не на чем, вечер состоялся в одном из сравнительно небольших помещений Дома Литераторов в «Секции Переводчиков», – без наличия инструмента]. Сергей Васильевич напомнил мне о некоторых его оригинальных произведениях; и тут во мне сразу поднялся целый пласт памяти, многие годы заслоненный во множестве иным матерьялом…
Да, да, да, он мне многое читал Кочетков-то! И я ярко вспомнила его 5 «маленьких трагедий», среди них особенно «Рембрандта»22, великолепную, сконцентрированную, сжатую, пламенную драматургию, сияющую именно Рембрандтовыми пуропурными, кирпичными и коричневыми красками, отливающими золотом… И весь горький трагизм вещи…
__________________
Еще и еще каждый современник может и должен сказать: «Как нас духовно обкрадывали несколько десятилетий, авторов и читателей, слушателей, зрителей». И в каком сияющем свете Правды встают перед нами опять же Александр Исаевич Солженицын, Осип Мандельштам, Михаил Булгаков23, Андрей Платонов и другие…
18. Х. 1967
Публикация и примечания А.М.Кузнецова.
НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 4, ед. хр. 7, лл. 1–22, 26–51. Основной текст написан в октябре 1967 г. в качестве выступления на вечере, посвященном А. С. Кочеткову в Союзе писателей 18 октября (слова М. В. Юдиной не дали). Закончены воспоминания именно в этот день, как свидетельствует дата, проставленная Марией Вениаминовной перед общим названием на л. 1: М. В. Юдина Москва, 18. Х. 1967 (подчеркнуто волнистой линией.), и о чем она пишет сама в конце их. Небольшой фрагмент, совпадающий с текстом, вошедшим в воспоминания «Создание сборника песен Шуберта», нами опущен.
Опубликовано: Вы спасетесь. С. 163–170.
1 Д. С. Усов умер в 1944 г. после освобождения из лагеря.
2 Александр Наумович Юровский (1882–1952) – пианист, ученик А. Б. Гольденвейзера, композитор-транскриптор, музыковед, педагог. В 1920–1940-е гг. главный редактор Музсектора Госиздата – Музгиза , в 1932–1944 гг. доцент МГК по классу фортепиано, с 1944 г. зам. директора по учебной части, декан фортепианного факультета (1944–1946), профессор кафедры специального фортепиано Института им. Гнесиных. Помогал М. В. Юдиной в ее стремлении привлекать поэтов и ученых к докладам и лекциям в МГК и позднее в Институте им. Гнесиных (об этом есть краткая запись М. В. Юдиной: НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 1, ед. хр. 15, л. 17).
3 В рукописи ошибочно стоит: Юрий.
4 Мария Моисеевна Мирзоева (1896 – ?) – пианистка, обучалась также вокальному искусству, с 1932 г. преподавала в МГК камерное и сольное пение (с 1940 г. профессор).
5 Толстые: писатель А. Н. Толстой и его вторая жена Людмила Ильинична Толстая (урожд. Баршева) (1906–1982).
6 Петр Леонидович Капица (1894–1984) – физик, академик АН СССР, организатор и директор Института физических проблем. Лауреат Сталинских (1941, 1943) и Нобелевской премии (1978).
7 Михаил Михайлович Громов (1899–1985) – генерал-полковник авиации, Герой Советского Союза, в 1934 г. установил мировой рекорд дальности полета (свыше 12 тысяч километров), в 1937 г. совершил вместе с А. Б. Юмашевым и С. А. Данилиным беспосадочный перелет из Москвы через Северный Полюс в США. Во время Великой Отечественной войны командовал воздушной армией.
8 Рина (Екатерина) Васильевна Зеленая (1902–1991) – драматическая актриса, снималась в кино, имела популярность и как артистка речевого жанра, в своих рассказах «о детях для взрослых» своеобразно имитируя детскую речь.
9 Валентин Багратович Топуридзе (1907/1908–1980) – скульптор, действительный член Академии художеств СССР.
10 Владимир Германович Лидин (1894–1979) – писатель.
11 Сергей Дмитриевич Меркуров (1881–1952) – скульптор, действительный член Академии художеств СССР.
12 Рубен Николаевич Симонов (1899–1968) – актер и режиссер, главный режиссер Театра им. Вахтангова.
13 Антифашистский комитет – имеется в виду Еврейский Антифашистский Комитет, созданный в СССР в 1942 г. Его возглавил С. М. Михоэлс. ЕАК был призван проводить работу по мобилизации советского и мирового общественного мнения против злодеяний гитлеризма. В ноябре 1948 г. был распущен, а большая группа лиц, связанных с его работой, арестована по сфабрикованному обвинению в антигосударственных преступлениях и шпионской деятельности. В июле 1952 г. руководители ЕАК были приговорены к расстрелу, в 1955 г. после смерти Сталина приговор был отменен, а все репрессированные реабилитированы (многие посмертно).
14 Квадратные скобки М. В. Юдиной. О Павле Федоровиче Юдине (1899–1968), философе, видном партийном работнике, М. В. Юдина подробнее написала в очерке «Фрагмент жизни».
15 Сокращен эпизод, дословно повторяющий написанное в воспоминаниях «Создание сборника песен Шуберта».
16 Юрий Дмитриевич Цертелев – поэт, переводчик.
17 Несколько кантат Баха и фрагменты из «Страстей по Иоанну» М. В. Юдина надеялась поставить в БзМК в 1946–1947 гг., на что ей были даны обещания со стороны Московской филармонии, но в дальнейшем ее усилия всячески тормозились, а после небезызвестного постановления ЦК ВКП (б) 1948 г. эта работа оказалась вовсе нереальной. Переводы немецких текстов, сделанные Н. А. Павлович, находятся в архиве М. В. Юдиной в НИОР РГБ.
18 См. примеч. 15.
19 Квадратные скобки М. В. Юдиной.
20 Арсений Александрович Тарковский (1902–1989) – поэт, переводчик, был знаком с М. В. Юдиной.
21 Виктор Викторович Новиков – в те годы студент Московского нефтяного института им. Губкина, меломан, почитатель искусства М. В. Юдиной, его воспоминания о ней см. в НС. Вып 4. С. 107–108.
22 Имеются в виду «драматические новеллы», как их называл сам А. С. Кочетков, «Николай Коперник», «Голова Гомера» (о Рембрандте), «Аделаида Граббе» (о Бетховене), «Надежда Дурова» (в соавторстве с К. А. Липскеровым) и «Вольные фламандцы» (в соавторстве с С. В. Шервинским). Драма в стихах «Николай Коперник» была издана в изд. «Искусство» в 1938 г., переиздана Л. А. Озеровым в 1985 г.
23 Редкое упоминание имени писателя Михаила Афанасьевича Булгакова (1891–1940) в литературных текстах М. В. Юдиной.
