Мария Юдина

Мы, ленинградцы – северные люди, северные души, ни на что в мире свою столицу не променяем... Иной раз, мы, – «московские ленинградцы» – завеивались, однако, и за Ленинград, в старый город Сердоболь, с его задушевным именем (теперь, по-карельски, Сортавала), – тряслись на грузовой машине 17 километров до так называемой «дачи Маннергейма», на берегу некоей бухточки Ладожского озера, где обосновался «Дом творчества» Ленинградского союза композиторов... И меня однажды (а потом и вторично) занесло в сию обитель²:

Всегда боясь людских скоплений:
Нарядов, сплетен, суеты –
Я среди мирных сих селений
Нашла предел своей мечты.
С утра призывный гонг: кастрюли
О ложку животворный звон!
Спеши на праздник рту и скулам!
И будешь сыт и упоен!...
В беседах с доброй тетей Женей
Вставал сожженный отчий дом...
(Она пришла из наших сеней!..)
Их смел немецкий бурелом!
О, Ладога, вода большая,
Озер Царица, Вод Вода!
Как дяде Мише рыбья стая, –
Ты не далась мне никогда!
Насмешки легкой, шутки милой
Леви³ – аттическая соль –
Все чаровало, все манило,
...Как дамских кудрей пергидроль!
Творцы маститые резвятся,
Впадая в детство так и сяк...
Счастливцу в мертвый час приснятся
Париж, Ниниш, амур, табак...⁴
Хвала ж творцу и чародею
Сих мест – Рувиму Пергамент⁵!
Красуйся назло лиходею,
Наш Дом – музыки монумент!

и т. д.

Он еще развертывался изрядно долго «про всех и все» в Сортавальском житьи-бытьи, мой шуточный опус и, возможно, сохранился в «Архивах» уютного дома, но не пускаться же на розыски эдакой пустяковины!..

Да, там легко и отрадно дышалось, и в основном съезжались туда люди тихие, скромные, сосредоточенные, работавшие, сочинявшие, инструментовавшие, редактировавшие в дощатых хижинках-студиях на плохоньких пианинишках, или запершись в своих личных комнатах; но имелся и просторный зал, гулкий и звонкий, украшенный разнородными комнатными растениями, с превосходным концертным роялем. Отрадно было играть на нем! Все были благожелательны друг к другу и учтивы друг с другом, были вместе и сами по себе. Кругом звенели сосны, шелестели серебристые тополя, в бурную погоду издалека глухо доносился рокот «большой воды» (открытого озера); имелись при взрослых кой-какие дети, порой жрецы искусства снисходили до них, и устраивались детские праздники, реквизиту было достаточно, и фантазия работала в направлении древних саг! Трапезы в нехитрой, просторной, архитектурно логичной кухне шведского образца, с изразцовым очагом, с душистой деревенской пищей в глиняных мисках, являлись поистине отдохновительными и бесхитростно-веселыми. Там и острословила красивая композиторша Наташа Леви. Там зачастую пребывал Владимир Владимирович Щербачев⁶, человек замечательный, трудный, трагический, возвышенный, с острыми углами характера и умозрения и вместе с тем преисполненный некоей неотразимости. Всегда он там много работал. А в тот первый август, что я гостила в Сортавале, он и показывал нам свою комическую оперу «Табачный капитан», о коей имеется строфа в моих, с позволения сказать, «комических» стихах (да и «стихи» лучше поставим в кавычки!).

Щербачев создал свою композиторскую школу, предшествующую школе Дмитрия Дмитриевича Шостаковича... Он собрал вокруг себя – можно сказать – всех истинно одаренных молодых композиторов Ленинграда, Тбилиси и других городов; он первый противопоставил новое мышление исчерпавшей себя до предела школе Римского-Корсакова... Мы были с ним истинными друзьями, безо всякой лирической струи! Был он человек яркий, кончина его – внезапная – для всех, с ним осмысленно и дружественно соприкасавшихся, явилась чрезвычайным горем; лишь поток времени постепенно уносит это горе – и то не сотрет до конца...⁷ Общеизвестна глубокая внутренняя связь его музыки с поэзией Александра Блока... На долгие, долгие времена, вероятно – «навечно», запомнит человечество проникновенное исполнение его романсов на тексты Блока покойной Ксенией Николаевной Дорлиак, матери Нины Львовны Дорлиак⁸, они и были посвящены ей автором...

Хочешь – не хочешь, а слезы неудержимо льются, когда слушаешь «Косы Мэри распущены», или «Та жизнь прошла», или «Двойник»... Это – как бы самая сердцевина лирики... Музыка нашего дорогого Владимира Владимировича давала тексту еще большую прозрачность и окрыленность. Именно:

Так души смотрят с высоты
На ими брошенное тело...
(Тютчев)⁹

А незабвенная Ксения Николаевна была поистине великой артисткой и на удивление сильной, героической личностью и вместе с тем женщиной, как бы истаивающей в печальной нежности... Неукоснительным трудом, как профессор Петербургской (потом Ленинградской) консерватории, строила она сама, рано овдовев, свою жизнь и воспитала Нинулю (как звали тогда все Нину Львовну в пору ее юности) и Димочку¹⁰ – красоты неописанной (позже Дмитрий Николаевич Журавлев¹¹ говорил: «Это уже не лицо, это римская медаль!») – кумира всей семьи (впоследствии молодого актера театра Вахтангова – как известно, также безвременно погибшего).

Ксения Николаевна давала систематически превосходные камерные концерты, – неизменно многолюдные, неизменно обновляя программы таковых. Великолепен был ее Мусоргский. Незабываема и «Вера Шелога»¹² с оркестром Ленинградской филармонии (в концертном исполнении). Ее сценическая деятельность в Мариинском театре (ныне Театре имени Кирова) была в «мое время» (20-е годы нашего века), увы, уже позади (преждевременно, вероятно, из-за воспитания детей). У нее дома на стенах висели фотографии ее в «Эльзе», «Елизавете», «Брунгильде», «Зиглинде»¹³...

И я долгое время была тоже невычитаема из жизни этой семьи на Каменноостровском... Звонишь – раздается грозный лай, открывают, и Каро трусит навстречу, кладет исполинские свои лапы тебе на плечи и лижет физиономию не только допущенного, но и родного гостя; Каро – из последних могикан, то бишь сенбернаров. Ездила я к Ксении Николаевне на наши бесконечные репетиции, ибо много лет имела счастье быть постоянным ее концертмейстером, и всегда мы вместе музицировали, выступали вместе. Кроме вещей Владимира Владимировича Щербачева, неизменный бурный восторг вызывала «Песнь Гаэтана» из «Розы и креста» Блока – поистине вдохновеннейшее сочинение Михаила Фабиановича Гнесина. Еще его «Rosarium» – из Вячеслава Иванова¹⁴... Еще – Дебюсси... (Добавлю: я была также первой после автора, и долгое время единственной исполнительницей 2-й сонаты Щербачева)¹⁵... В доме Ксении Николаевны господствовало радушие; после многочасовых занятий, в поздний петербургский час, – чаепитие, приходили ее ученицы, Нинулины друзья, сестры Ксении Николаевны за добрым и назидательным словом...

Анализ произведений В. В. Щербачева в этих воспоминаниях немыслим. Материал – поистине необозрим... (Я говорю о ленинградской нашей жизни вообще...) А венцом работ Вл<адимира> Вл<адимировича>, связанных с Блоком, является его 2-я симфония с хором на тексты Блока. Мучим в своей многообразной музыкальной деятельности – как всякий истинно творческий человек, – Щербачев был изрядно; как всегда, мучим персонами неизмеримо меньшего калибра... Воспоминание о нем вызывает одновременно и глубокое уважение, и острую жалость...

Набирался сил – духовных и физических – для грядущих великих трудов на ниве органной наша гордость, профессор Исай Александрович Браудо, со своими красавицами дамами – супругой Лидочкой и Настенькой – дочкой и падчерицей Гулей¹⁶. Настя-то теперь… умная, ученая, органистка и чембалистка, – ох, уж и вышколили ее папа с мамой!.. Бывало, спросишь их: «А как Настя поживает?» – «Ужасно!» – гласит ответ. «Почему же? – удивишься. – Ведь ей все дано!» – «Да потому, что мы ей вечно то или иное запрещаем! То кино, то каток, то поздно домой является и т. д.» Вот и получился экземпляр на диво – это я говорю, а родители, вероятно, думают: и впрямь так и есть! (Кстати: была у меня в Музыкально-педагогическом институте имени Гнесиных красавица ассистентка – виолончелистка Инна Бегам¹⁷. Однажды на одном из дипломных экзаменов с оканчивающими студентами играла она Второе трио (для ф<ортепиано>, скр<ипки> и виолонч<ели>) Шуберта, в коем Andante и начинается с прозрачно-сумрачного соло виолончели, – скорбь уже тает, реют крылья надежды – до чего же аристократично-сдержанно играла Инночка это соло… Широковещательная государственная комиссия состояла из множества маститых профессоров и прочего педагогического состава; состав даже прекратил перешептывание и переглядывание, переписывание промеж себя и также предался элегическим высотам, а один известный профессор даже не выдержал и тихо сказал мне: «Такая красивая женщина не обязана так хорошо играть!!») Вот так и Настя Браудо – облик ее мне не начертать!! Об игре же сужу и радуюсь. (Но таков и венецианец – Ноно¹⁸).

Даже страшно – точно один из счастливых героев шекспировских комедий посетил нас или попросту римлянин – любой хоть эпохи, пронизанный лучами Италии, за одну улыбку его «всё отдай, да мало!» Приезд его 1 ½ года тому назад был для многих из нас – советских музыкантов – сущим праздником, – увы, молниеносным… И все же – лучезарные встречи; и поспорили кой о чем; по-итальянски – к стыду моему – я не говорю, говорили – кто как – на разных других языках; был с Ноно и историк – его друг, тоже итальянский коммунист Луиджи Песталоцца¹⁹ – и тоже великолепный образец рода человеческого. Так вот, я, бывало, – завихрюсь философически куда-нибудь эдак, а Ноно говорит мне: «Aber Maria, ich bin kein Platoniker!»²⁰

Однако Cортавальская влага, Cортавальские закаты, пламенеющие во весь купол небесный, озаряющие нездешним блеском композиторские лица с памятью дум, страстей, блеска и катастроф на них, – Сортавальская жизнь ждет нас, для того чтобы мы поскорее с нею покончили. Много бывало там хороших людей, один покойный Юрочка Кочуров²¹ чего стоит! Вот поистине – чистейшая душа – о таких сказано: «Блаженны чистые сердцем»²². Вдова его, Ксения Михайловна²³, живет в Ленинграде и сохраняет для будущего Юрочкины сочинения, издает их и растит внучку, Юрочкину внучку – неродную, но это неважно в столь согласной семье! Дочку Юрочкиной падчерицы Раздольской²⁴ и дирижера Джемала Далгат²⁵. (Далгат великолепно поставил в Москве «Любовь к трем апельсинам» Сергея Сергеевича Прокофьева²⁶, запись сия удостоена «Grand Prix» в Париже). В тот 48-й год после Сортавала однажды обедала я у них, как было легко, светло и отрадно; еще на диванной подушке сидел древний розовый ангорский котик, макал лапку в мисочку с супом и облизывал – обедал со всеми вместе. Никого не осуждали, никакой карьеры не «достигали», то был скромный «пир дружбы».

Разумеется, Юрий Владимирович Кочуров – ученик Владимира Владимировича Щербачева. (Однажды Юрий Николаевич Тюлин²⁷ – теоретик и композитор тоже этого «круга» музыкантов – как-то сказал в спорах о «школах» композиторства: «А вот посмотрите, как органично развивается Юрочка Кочуров – как цветок растет!») Есть у него романсы на слова Пушкина, за них – незадолго до своей кончины – получил он Государственную премию; есть симфоническая поэма «Макбет»; есть одно-единственное сочинение – великолепное! – для фортепиано (впрочем, еще 2 миниатюры тоже фортепианные) – Adagio. Оно зафиксировано в записи (моего исполнения); теперь, к счастью, оно живо не только в рукописи (подумать только, оно не издано – невероятно, но факт!)²⁸. Оно своеобразно, печально и торжественно, родственно без подражательности Adagio из «Hammerklavier» – 29-й сонаты Бетховена. Последним сочинением Кочурова явился сонет Петрарки «Благословен год, месяц, лето, час...» для баритона с органом.

Если можно сказать о Щербачеве, что он был как мятежный петербургский вечер, то Кочуров Юрочка подобен нескольким незабываемым мгновениям в тихом, безмолвном лесу; как у Пастернака сказано:

«Пронизан солнцем лес насквозь»²⁹.

И сам он, и его музыка (несмотря на «традиционность») излучали свет и тишину. В этом смысле он был и остался в нашей памяти глубоко исконно-русским явлением.

__________________

Юрий Владимирович Кочуров провел всю блокаду в Ленинграде, много и разносторонне работал там в это грозное и едва переносимое (или вовсе непереносимое) время. Он и скончался потом (в 1952 году) как жертва этой блокады, – как известно, перенесший дистрофию уже полностью никогда не восстановим... Он постепенно терял зрение, последствия дистрофии неумолимо разрушали весь его организм.

Итак: о ней, если я смею говорить, – о блокаде-то, и я кое-что рассказать могла бы, о конце ее, – но еще до прорыва кольца... Господи, как стремилась я в Ленинград – «умереть у стен Ленинграда» – как minimum... Кончила я в первые месяцы Отечественной войны краткосрочные курсы медицинских сестер, имела военный билет, коим была безмерно счастлива, но сознавала, что ничего не умею; на практике в госпиталях обливала слезами тяжелораненых и пользы от меня не было никакой... Надлежало искать и найти другие пути помощи страждущим; вот я и просилась в Ленинград: уж там-то дел было по горло, но не так-то просто было попасть туда...

Дмитрий Дмитриевич Шостакович, тогда уже прилетевший из Куйбышева (куда был эвакуирован – спасен, слава Создателю! – из осажденного Ленинграда) – на одно из исполнений своей Истинно-Великой Седьмой симфонии – в Москву, хотел помочь мне послужить народу и отечеству, – считал необходимой встречу и разговор с генералом Миловским³⁰ – как сейчас помню! – который уж прикомандировал бы меня к чему-то полезному в Ленинграде; но, увы, стремительно это пересечение судеб не получилось; вскоре Дмитрий Дмитриевич должен был вернуться в Куйбышев, а мне одной, конечно, немыслимо было добиться таковой мобилизации...

А в Москве в этот первый – грозный, величественный, испытующий – год войны (особенно до весны 1942 года) тоже оставалось уже мало музыкантов, могущих осуществить ответственные программы на Радио. А как они были необходимы! Как утешали разбросанных «по всему свету», по всей страждущей нашей Родине, оторванных от многого дорогого самых разных людей!.. Не говоря уже о фронте!.. Какие письма получали мы в Москве отовсюду, исполненные благодарности, нежности, вопрошаний, отваги, иной раз – отчаяния или терпеливого страдания!.. (Я лично долго – свыше 2-х лет – вела переписку с одним молодым лейтенантом, в первом письме спросившим меня «содержание» двух пьес, исполненных мною по радио, – баллады Лядова «Про старину» и (кажется) одной из небольших пьес Мусоргского. Когда я немедленно ему ответила, как могла, он с гордостью отписал мне: «А товарищи мои смеялись надо мной – разве, мол, профессор тебе ответит?!» Потом писал о своих ранениях, о боях, о семье, потом стал звать меня своей «второй матерью» и испросил совет, «вступить ли ему во второй брак», ибо первая его жена куда-то исчезла...)

Однажды после исполнения Фантазии с оркестром и хором Бетховена (а исполнений таковых – под управлением С. П. Горчакова³¹ – было много) пришло письмецо с «передовых позиций» – помню краткую выразительность текста:

«Слышали Фантазию Бетховена в Вашем исполнении. Одобряем. Благодарим. Смеем Вас заверить, что защитим советскую культуру и в том числе Вас.

Снайперы Антонов и Терентьев».

<Были> и многие другие неповторимые (даст Бог!!) документы. Я долго их хранила. Но сохранить не удалось. Ведь и нам в Москве не жилось тогда «легко». Разумеется, мы и не стремились к «легкости», не помышляли о ней нисколько – как-нибудь самому – с близкими – не умереть внезапно, что-то полезное для всех совершить, что удавалось кому как... Многие разъехались, разбежались, ушли – кто с лучшими, высокими целями (о, наше «Ополчение», – поклонимся еще и еще в ноги ему, этим людям, их простому величию..!), были мобилизованы, кто не мог не покинуть Москвы со своей работой, со всем коллективом, кто спасал своих близких – стариков и детей, а кто спасал самого себя...

Итак, в Москве тогда – то есть в первый год войны – в качестве действующих музыкантов, могущих осуществить серьезные камерные, симфонические программы, оставались, кроме одного оркестра радио, дирижеры – покойный Николай Павлович Аносов³² (упомянем здесь – до чего симпатичнейший, благожелательный человек!), Сергей Петрович Горчаков, неповторимый Квартет имени Бетховена: Д. М. Цыганов, В. П. Ширинский, В. В. Борисовский, С. П. Ширинский³³, известные певицы – Наталья Петровна Рождественская³⁴, Фаина Сергеевна Петрова³⁵, концертмейстер Антуан Бернар³⁶ (тоже человек трогательной доброты), скрипачка Марина Семеновна Козолупова³⁷, Сергей Иванович Мигай³⁸, тогда еще в полном обладании своего чудесного голоса, я, пишущая сии строки. Звезда Святослава Рихтера³⁹ только что всходила... Да простят мне те мои colleg'и, коих помню более смутно и здесь пока не упоминаю; конечно, я в дальнейшем напишу и о них, постараюсь – обо всех!

Начало 1942 года ознаменовалось прибытием Владимира Владимировича Софроницкого⁴⁰, спасенного, привезенного на самолете из Ленинграда – радость эта была несказанна и неописуема; мы в Москве не знали – числить его в живых или мертвых, – зримое чудо. Концерты происходили под охраной конной милиции, дабы стремившиеся в залы толпы людей не «разнесли» зданий… Так – дионисическое поклонение это – продолжалось годы… Дата этого исторического прибытия – 9-е марта 1942 года⁴¹.

Еще оставался в Москве живым творческим организмом мемориальный Музей А. Н. Скрябина; он был именно не только мемориальным; в нем в это труднейшее время теплилась живая горячая жизнь, на улице Вахтангова, 11. Кроме того, там происходили ежегодно вечера памяти Болеслава Леопольдовича Яворского. 26-е ноября – памятная для всех, печальнейшая дата кончины этого громадного, своеобразного, всеобъемлющего, гениального деятеля, реформатора (фантастического – и фанатического отчасти, может быть, как и положено реформатору: «Hier stehe ich und kann nicht ander's!»⁴² (Мартин Лютер). Подвизался – словесно на этих вечерах неизменно и покойный профессор психологии и педагогики Иван Иванович Любимов⁴³, близкий друг Яворского. И мы все, кто были живы и действенны. Болеслав Леопольдович скончался в Саратове, где находилась эвакуированная Московская консерватория и где он провел свой последний Баховский семинар, – за письменным столом, внезапно, имея отроду лишь 62 года⁴⁴.

Заслуги деятельной и плодотворной жизни Музея Скрябина принадлежат директору музея (ученице Болеслава Леопольдовича) – Татьяне Григорьевне Шаборкиной, ее сестре – концертмейстеру Анастасии Григорьевне Шаборкиной, Марии Александровне Скрябиной-Татариновой, Екатерине Александровне Крашенинниковой, Ирине Ивановне Софроницкой, то есть супруге сына Владимира Владимировича впоследствии, Александра Владимировича⁴⁵.

Эти люди были поистине влюблены в свое дело, в свой музей, поклонялись Скрябину, Софроницкому, отчасти Яворскому. Они и хранят его архив. Там много, много играл и любил играть Софроницкий. Это истинные подвижницы, безмерно трудолюбивые и смиренные. Кое в чем мы с ними очень разнимся, но это не столь важно... Как не любить, не ценить людей бескорыстных, убежденных, знающих, жертвенных??.. Спасибо им!

Но вернемся на «главную дорогу» по Москве, – «закруглимся» и помчимся – вновь в Ленинград!..

Вот и я была необходима в Радио; хотя мне тогда и казалось, что этого мало, «одного» искусства... Потом начали что-то посылать в Ленинград, пищу, через Ладожское озеро... Как-то достали в Союзе композиторов некое грандиозное количество общеизвестного питающего препарата «Гематоген» – вот и тащили мы однажды – один превосходный человек, старый вахтер по имени Петр, и я – ящики этого гематогена «на край света», – «своим ходом», где никакого уже не имелось транспорта – на некую пристань, откуда и надлежало гематогену сему приплыть для поддержки умирающих и стоически державшихся добрых людей. Дошел ли он? Дошло ли многое другое, посылаемое тут и там? Когда не удавалось помочь многим, – помогали немногим; были добрые храбрые летчики, они охотно и просто брали какие-то узелки и кульки и неисповедимыми путями удавалось нам их разыскать, а им – находить адресатов... если они еще не умерли, не лежали холодными трупами в опустелых, оледенелых и полуразрушенных жилищах...

Итак, кончая неоконченную повесть о блокаде Ленинграда, скажу еще несколько слов.

Имеется еще «Проблема двух гренадеров»⁴⁶: каждая совесть, каждая биография решает ее на свой лад и в динамике пересечения дорог… (Недаром – перепутье – стоит часто в центре сказки и мифа, возможно, – у всех народов). Не только Эдип-царь, но и мы, грешные, простые смертные, – не знаем – повернув так или эдак – во власти ли мы неумолимого рока или ведомы благодатной Божьей десницей? Вспомним здесь:

Хоть мы навек незримыми цепями
Прикованы к нездешним берегам,
Но и в цепях должны свершить мы сами
Тот круг, что боги очертили нам.
Владимир Соловьев⁴⁷

И вот приходится иногда отказаться от героики и «остаться при исполнении своих обязанностей», иначе говоря – смириться…

Поздней осенью 1943 года уже не разрешено было оставаться в Ленинграде, пришлось вернуться в Москву, в Московскую консерваторию и к прочим своим обязанностям. Однако в феврале 1943 года нас, концертантов, стали небольшими группами, это называлось «бригадами!», посылать в Ленинград; летели мы самолетом через Ладожское озеро с пулеметчиком; нас обстреливали, но все остались целы; успели командировать 3 бригады солистов: Давид Ойстрах, Яков Зак, Яков Флиер, Матвей Сахаров⁴⁸; мне выпало быть в бригаде с Ирмой Петровной Яунзем и ее супругом и диктором Григорием Аполлоновым⁴⁹ и (какая радость!) с Владимиром Николаевичем Яхонтовым и его пианисткой Елизаветой Лойтер⁵⁰. (О нашей работе в эти три недели потом.) А в середине лета 43 года мне выпало счастье лететь одной на работу в Ленинградское Радио и для лекций в «оставшейся консерватории» сперва на два месяца, потом срок был продлен еще на два⁵¹. В это-то время, в блокаде, «в новом качестве» защитника Ленинграда в комплексе ПВО я встретила старинного товарища по университету – Владимира Сергеевича Люблинского⁵².

Владимир Сергеевич Люблинский – вне всякого сомнения, – ученый, хорошо известный во всех книгохранилищах и рукописных отделах основных библиотек нашего отечества... Мой старинный товарищ по Ленинградскому университету, где я сперва училась и на отделении классической филологии (и имела счастье еще застать замечательнейшего Фаддея Францевича Зелинского) и, главным образом, – на отделении истории средних веков – медиевистики у драгоценных наших учителей Ивана Михайловича Гревса, Ольги Антоновны Добиаш-Рождественской и Льва Платоновича Карсавина⁵³, где и блистали тогда среди нашей небольшой группы медиевистов Владимир Сергеевич Люблинский и его будущая супруга Александра Дмитриевна Люблинская (тогда Шура Стефанович)⁵⁴. Ученый, увы, из меня не получился, музыка меня очень отвлекала, но я счастлива тем, что в меня крепко были вложены некие основы интеллектуального и этического бытия вообще. (Я не умаляю воспитания, данного мне в нашей семье, в семье земского врача, моего отца, отдавшего всю свою жизнь народу – на деле, а не на словах!.. и жертвенного – ради нас, детей, и бесчисленных страждущих кругом – примера нашей матери!..) Я получила некие «ключи» к гуманитарному познанию вообще, необозримое поле мышления в целом, из коего могу черпать до гробовой доски... О, что это были за люди – и учителя, и ученики!.. То был поистине «цвет человечества!» Бескорыстие, трудолюбие, ответственность, активная доброта, сила мысли... О «карьере» не помышлял никто, все было подлинным, из чистого металла, без «подделок»...

И сколь многие из моих товарищей погибли смертью мучеников…

Нельзя не упомянуть – пусть кратко! – упомянуть, так сказать, глубоко склонившись пред их памятью, – супругов Бахтиных – Всеволода Владимировича⁵⁵, «восходящую звезду медиевистики» (вернее, уже взошедшую в 20-е годы нашего столетия), и его супругу – Евгению Савельевну Бахтину⁵⁶; покойная Евгения Савельевна не училась с нами и была старше своего мужа; она появилась в кругу этих людей позже, вдовой, еще хранящей в своем облике следы чрезвычайно одухотворенной красоты... (Всеволод Владимирович, сын известного окулиста в Ленинграде (Петербурге) – не родственник Бахтину Михаилу Михайловичу⁵⁷, известному литературоведу, глубокому и новому, которого я тоже хорошо знаю. А вы все, неведомые читатели моих скромных письмен, знаете, конечно, великолепную его книгу «Проблемы поэтики Достоевского»⁵⁸; о Михаиле Михайловиче – в другой раз; Михаил Михайлович – родом из Орла и – как многие «орловцы» – страстный патриот своих мест; как и Лидия Евлампиевна Случевская⁵⁹ – тоже хорошо ведомая всем нам, современникам, так или иначе причастным к «языку и мышлению», – женщина редкостного своеобразия мысли и глубочайшего проникновения в суть вещей…)

Итак – Бахтины, Всеволод Владимирович и Евгения Савельевна – жертвы «эпохи культа личности». Свыше 30-ти лет скитались они по необозримым концлагерям и ссылкам тех времен, – то вместе, то врозь, до самой его смерти. Евгения Савельевна скончалась полтора года тому назад (теперь уже больше!) и в моей памяти живы ее рассказы об их житии, рассказы спокойные, мудрые; но слушать их без потока слез было, конечно, – немыслимо! – Началась «эпоха реабилитации», и Евгения Савельевна могла хоть некоторое недолгое время, хоть чуточку «отдышаться»; но старость ее перед кончиной была тоже бесконечно-печальной. Она почти ослепла, в Ленинград вернуться было не к кому; сын ее от первого брака, Толя, – <был> убит на фронте в самом начале Отечественной войны. – Обоих супругов Бахтиных приняла земля Северного Кавказа, где они одно время жили, Ставропольский край… Евгения Савельевна работала по ссылкам медицинской сестрой. А Всеволод Владимирович после периода едва выносимых физических работ обречен был на какие-то неисчислимые «конторские» труды, тоже едва выносимые с длиннейшим рабочим днем… <так> «использован» был его гениальный мозг… Труды заключенного Всеволода Владимировича не всегда и не вполне были «конторскими». Так, например, в Коми он был «плановиком» какого-то большого учреждения… Но я, как говорится, – «своими ушами» слышала от Евгении Савельевны, как она еженощно будила его на вторую «порцию» рабочего дня ночью. Что сказать на это?.. Надлежит молчать и плакать… А Евгения Савельевна Бахтина через несколько лет после кончины Всеволода Владимировича приняла постриг и скончалась монахиней. Слишком тяжело повествовать об этом. Почтим их светлую Память молчанием. – Мне кажется, я написала лишь необходимое.

Был еще Сережа Ушаков⁶⁰, совсем юноша; одна фамилия чего стоит!.. Сережа едва ли не наизусть знал всего Данта в подлиннике... И он погиб!.. Слава Богу, другим выпала другая доля – они стали серьезными, крупными учеными; Александра Дмитриевна Люблинская – известный историк – была любимой ученицей Ольги Антоновны Добиаш-Рождественской; она – человек строгой дисциплины в жизни и науке; ее супруг – Владимир Сергеевич – более экспрессивен; вероятно, потому ему и ближе искусство, в частности музыка, самое загадочное, самое необъяснимое искусство… Александра Дмитриевна как-то написала, что муза Клио будит ее с рассвета (меня – и Полигимния, и Мельпомена, и Евтерпа)⁶¹, а Владимира Сергеевича, вероятно, – и те, и другие; а я ведь еще – как каждый артист, навеки отдана Орфею⁶², следовательно, и судьбе моей – искать, находить, вновь терять Эвридику – оплакивать, укрощать, славословить, преображать… Задачи искусства – необозримы…

Многим – и мне в том числе – известно, как любимы были исторические курсы Владимира Сергеевича в Ленинграде, в Академии художеств, в конце 40-х годов! (Теперь немного отвлекусь, как человек, свыше сорока лет – по мере своих сил и возможностей – учивший так называемое молодое поколение. «Учебный план» наших художественных «Вузов» битком набит разнородной начинкой; как будто бы все и полезно... Но в нашей вечной борьбе за сокращение «учебного плана» во имя творчества однажды некий умный историк сказал: «Как может студенческий мозг выдержать ежедневно шесть или восемь часов гениальности?» (тех или иных лекторов)... А я добавила: «А если не-гениальности?» Хуже это или лучше?.. Лучше или еще тяжелее? – Далее: когда же быть «наедине с самим собой»? Когда же думать? И в молодые годы хочется-то ведь и другого – воли, мечты, развлечений. Не жить же по «Джону Ноксу»⁶³! Вот потому-то и сбегаются все на живое, вибрирующее слово (как писал о лекциях историка Савина Борис Пастернак в «Охранной грамоте»!..)⁶⁴.

А мы все, как любили мы наших учителей – Ивана Михайловича, Ольгу Антоновну, Льва Платоновича, как они были насыщены мыслью, безмерным и легко ими носимым грузом безграничной образованности... Лекции по истории эллинской религии Ивана Ивановича Толстого⁶⁵! Это было именно некое «буйство» познания (при чеканной, сдержанной форме, при подчеркнутой аскетической прозрачности поведения и слова лектора, едва ли не «сухости» стиля). То был – в скорлупе урока, лекции – Дифирамб. И на этих занятиях нас тоже было мало; сидела на них, в упор глядя на Ивана Ивановича громадными хрустально-дымчатыми очами, гениальная женщина, Ольга Михайловна Фрейденберг⁶⁶, сама – миф, сама – сивилла, сама – философ, двоюродная сестра Пастернака, умершая задолго до него, – еще не понятая, не разгаданная, не узнанная... философ и филолог-классик.

А теперь: если в этих воспоминаниях будут «обделенные», то это в основном те, кто и тогда был обделен стремленьем к лучшему. Как сказал Пастернак, «а обнесенный будет вечно трезв»⁶⁷. Трезвость ума не всегда прекрасна, увы. Подчас – когда она чрезмерна, однокрасочна, без обертонов, школьно-понятна, – она и не поучительна, и не магнетична; отсюда, из источника не-одаренности, и рождается обида на тех, кому дано приковать к своим словам и деяниям человечество... У кого отсутствует образ, человеколюбие, мудрость, новизна, кто не искрится сам, тот ненавидит и блеск другого; как и «правда глаза колет» – колет глаза и талант...

«Побивайте Шекспира каменьями,
выколите Копернику глаза»⁶⁸ и т. д.

Что это такое? «Комплекс неполноценности»... К примеру: вот Сергей Иванович Танеев, скажем прямо, – композитор-эпигон, но – он был поэт своего Дела – «контрапункта строгого письма». Он был одержим нидерландцами, он буквально молился на них. Он говорил, как известно, своим ученикам порою: «Правильно, но некрасиво». За этот его жар все ему прощается, то есть: почти «цитатная» мозаика из разных авторов почти во всех его сочинениях, даже в моей некогда пламенно любимой «Орестее» его (которую я дважды ставила – и в консерватории Московской, и ВТО) и в знаменитом квинтете g-moll. Но в связи с Танеевым вернемся к Болеславу Леопольдовичу Яворскому. В предпоследний период его жизни я часто с ним виделась и неисчерпаемо поучалась, беседуя с ним обо всем на свете, играя ему, преклоняясь пред силой его ума и блеском его беседы. Болеслав Леопольдович – общеизвестно – глубокий знаток Танеева. Постановка «Орестеи» была задумана мною и осуществлена «на базе» вверенного мне в МГК «класса камерного пения»; мною был приглашен как руководитель хора превосходный педагог «факультета музыкального воспитания», – ближайший ученик и друг Болеслава Леопольдовича – Сергей Владимирович Протопопов⁶⁹. Мы все, начиная с меня, просили советов Болеслава Леопольдовича, кои иной раз мною и не принимались (темпы, скажем). Но вся постановка, выбор фрагментов, подготовка партий, приглашение художника Владимира Андреевича Фаворского⁷⁰, режиссера Минаса Герасимовича Геворкяна⁷¹, исполнение партитуры сочинения за роялем, неисчислимые репетиции, «размещение» вокальных партий, все это, увы, увы, увы, – были труды Марии Вениаминовны…

Я всегда полагала, что в художественном учебном заведении главное – это «общее дело», а не «солизм». Общее дело было и в МГК весной 39-го года. На самом верху плотники и столяры изготовляли щиты – «условная декорация» Владимира Андреича; один из классов служил мастерской художникам; в других этажах вокалисты со мною или концертмейстером учили свои партии, репетировал хор с Сергеем Владимировичем Протопоповым, репетировал режиссер… Все кипело, мы словно все переместились в Древнюю Грецию, мы жили в загадке мифа, в ужасе и катарсисе Трагедии. И нам кое-что удалось… Поэтому через 9 лет и пришел ко мне Константин Михайлович Попов⁷², художественный руководитель «Ансамбля советской оперы ВТО» и мы с ним поставили «Орестею» в этом коллективе; об этом я сейчас говорить не буду. А о другом – о «до» и «после» постановки 39-го года в МГК.

Немедленно после нее меня постигли чрезвычайные семейные несчастья – гибель, смерть. Никакие подробности здесь неупоминаемы. А еще до катастрофы в горах⁷³ – меня самое свезли в клинику в ужасающей аттаке суставного ревматизма, по коридорам больницы меня долго возили в кресле. В клинику приходили Болеслав Леопольдович и Сергей Владимирович рассказать мне о судьбе Мейерхолда и Зинаиды Райх…⁷⁴ А когда я, едва стоя на ногах, покинула больничную палату – я потеряла самое драгоценное – свою судьбу, и «Орестея» – «как плащ» – скатилась с моих плеч; Яворский молил и заклинал меня продолжать работу – «Вы артист, – говорил он мне, – Вы не должны предаваться горю»… Но не только горе – передо мною вставали и другие – трудные человеческие задачи – и я поспешила вручить свое детище именно Болеславу Леопольдовичу и что было потом – с ней-то, с «Орестеей», достигало до меня – почти как именно из некоего мифического прошлого. Но такова именно – вышеописанная историческая истина о постановке «Орестеи» через 24 года после ее постановки в «Театре Зимина». Покойный Назарий Григорьевич Райский⁷⁵ тогда сказал мне: «Вы поставили памятник Танееву». (Должна еще добавить, что было тогда в МГК дивное, неповторимое, восхитительное «начальство»: два директора – дорогой золотой Генрих Густавович Нейгауз⁷⁶ и милая честнейшая Валентина Николаевна Шацкая⁷⁷ и вдохновеннейший художник – «заведующий кафедрой камерного ансамбля» – Анатолий Леонидович Доливо⁷⁸).

Никто ни во что не вмешивался, никто не мешал, не контролировал, все доверяли друг другу, все радовались готовящемуся Празднику и ждали его; финансовая сторона была – со всех сторон – безупречна тоже; (ну, вокалисты иногда капризничали, но ведь без этого им «жизнь не в жизнь», и как-то все улаживалось…) Все смонтировалось вовремя и полноценно…

Потом (или параллельно, не помню) приглашал меня Иван Семенович Козловский⁷⁹ на такую же функцию «музыкального руководителя» в его постановке «Орфея» Глюка, я не дала сразу ответа, хотела понаблюдать, «что и как» построит эту тему Иван Семенович; пригласил он тоже и Фаворского; Владимир Андреич согласился, но потом они с Иваном Семеновичем не смогли творчески сговориться; я – тогда тоже совсем отказалась. Позже – я и не посетила сего «Орфея», мне тогда уже, увы, было и не до него.

В те ранние годы ленинградской юности, помню, были очаровательные встречи с московскими музыкантами (композиторами, артистами, критиками). Отчетливо помню тогда молодых (то были первые встречи мои с ними) Павла Александровича Ламма, Александра Абрамовича Крейна, Николая Яковлевича Мясковского, Максима Губе – отца Алисы Максимовны Шебалиной, Льва Моисеевича Цейтлина, супругов Александровых – Анатолия Николаевича и Нину Георгиевну, помню взаимные демонстрации – их и наши,. радушие, доброжелательство, живой интерес друг к другу...⁸⁰

Потом были и концерты – первые исполнения симфонии Германа Бика и концерта Веры Виноградовой⁸¹... Странно – я уж и не помню, – какой был оркестр, кто дирижировал, оба сочинения были приняты очень сочувственно.

Вера Павловна Виноградова – нижегородка, женщина исключительного очарования, кумир многих влюбленных в нее молодых (и старых) музыкантов, автор множества небольших сочинений (для фортепиано в основном; бездна прелюдий!!..) – и Герман Леопольдович Бик, эстонский еврей, – в годы своего ученичества в Петербургской, потом Петроградской консерватории молодые супруги – были тогда, пожалуй, самыми яркими личностями среди нас, учившихся в консерватории. По непонятным причинам мы не были близки тогда с гениальным художником, вскоре покинувшим наше отечество, Жоржем Баланчивадзе⁸² – теперь великим хореографом всемирного значения – Баланчиным; он скромно учился тогда в консерватории как пианист, но, повторяю, – странно! – пути наши не пересеклись... Мы были в добрых, хоть и не очень близких, но весьма дружественных отношениях с Владимиром Владимировичем Софроницким и Лялей Скрябиной; потом, как известно, они и поженились; в доме Биков, в двух комнатках на Торговой (ныне улица Печатников), вблизи Мариинского Театра и Консерватории, ключом кипела творческая жизнь, они оба много сочиняли, мы – в разных вариантах – играли бесчисленные симфонии в 4 руки; потом бегали на репетиции Эмилия Альбертовича Купера⁸³ в театр; ставились «Сказание о граде Китеже», «Лоэнгрин», «Валькирия». Наряду с Купером главенствовал великий, истинно-великий художник и человек – недостаточно, увы, увы, увы, – теперь у нас вспоминаемый и почитаемый! – Иван Васильевич Ершов!⁸⁴ Боже! Что это был за Гришка Кутерьма, что за Зигмунд! Он весь – Иван Васильевич – был живое воплощение Искусства; без лишних слов, напыщенных фраз, поучений – он был жрец, жрец в основном – дионисической Стихии, но – и аполлинического Разума...

Вскоре открылась и Петроградская филармония; и я, грешная, была призвана Купером на открытии играть Пятый концерт Бетховена, но мне не следовало играть в сей день... То был день смерти Александра Блока⁸⁵.

Помню, Эмилий Альбертович нам объявил скорбную весть – оркестру и мне, а я – солист – уже сидела у раскрытого инструмента; оркестр строился... Все встали, почти все плакали... Потом началась репетиция. Следовало отменить, перенести и репетицию, и концерт... Но увы... Недостало понимания масштаба, историчности, невознаградимости сего события.

Мы учились все трое – Виноградова, Бик и я – у Леонида Владимировича Николаева; у него же, как известно, – и Софроницкий; они все давно, а я лишь последний учебный год 1920-21. Кончала вещами, пройденными у предыдущего своего профессора, в былое время весьма знаменитого, дававшего пышные «классные вечера» своих учащихся (мы тогда не назывались студентами), – Владимира Николаевича Дроздова, отбывшего потом в Соединенные Штаты. (Я тогда в классе Владимира Николаевича была самая младшая, девочка 15-ти, 16-ти лет, играла в «матроске», с косой, на одном из таких концертов однажды я, видимо, «здорово», выражаясь «молодежным» жаргоном, сыграла органную фантазию и фугу g-moll в переложении Листа и пожинала шумные овации – за косу свою или за игру; Владимир Николаевич изрек, что «за Баха – такой успех – не фунт изюму»)…⁸⁶ Естественно, что у нас с профессором и не было слитного духовного контакта, какой был, процветал, и сверкал, и вдохновлял и меня, и всех прочих в дирижерском классе незабвенного Николая Николаевича Черепнина, где я и училась; самосильно и лихо читала партитуры, играла на ударных инструментах, сиречь – била в литавры, ударяла в там-там, звонила в «треугольник» и так далее...

Учились тогда, при мне (вернее, я, девочка 15–16-ти лет, «при них») знаменитый впоследствии военный музыкант Семен Александрович Чернецкий⁸⁷, Шура Лабинский, уехавший потом в Париж, Александр Васильевич Гаук⁸⁸ блестяще кончал и некоторые другие дирижеры, не очень яркие, где они, уж и не знаю. Ярче запечатлелись некоторые молодые дирижеры класса Купера, среди них превосходный музыкант Виктор Васильевич Великанов⁸⁹, женатый на моей подруге Соне Бабуриной, обладательнице великолепного драматического сопрано, а, главное, чистейшей детской души, – я их позже встретила, играя как-то в Свердловске; известный дирижер Кировского театра – Сергей Витальевич Ельцин⁹⁰. Ельцин – полиглот; ежегодно он овладевал «еще одним языком»; в 22-м году мы вместе занимались древнегреческим; занимались с удивительнейшей личностью, Катей Беккер⁹¹ (впоследствии Драгуновой), которая блистала как раз на классическом отделении филологического факультета университета. Что за чудо было – эта Катя! К ее свадьбе с китаистом Александром Александровичем Драгуновым⁹² друзья преподнесли ей стихи, где были такие строки:

«А у той молодой
Во роту не один язычок,
А двунадесят!»

О Кате, конечно, следует писать особо. Год с лишним назад, 63-х лет скончалась она (6. IX. 64) от рака желудка, работая до последней минуты, буквально. Выйдя замуж, она вскоре прибавила к своим 22-м языкам – 23-й – китайский и после ранней кончины великолепного ученого и человека, своего супруга, всячески занималась с осиротевшими синологами, его учениками, не оставляя и своих вековечных английских рудов… А ее кротость, ее бескорыстие, ее любовь к музыке, ее ясный, сияющий ум, – нет тех даров ума и души, коими она не обладала… Я бесконечно ей обязана…

И о занятиях Николая Николаевича Черепнина следовало бы сказать «ужасно много», но приходится вспомнить Гётево: «In der Beschränkung kennt sich erst der Meister»⁹³, – «мастером» слова я, конечно, не являюсь, однако мне, современному музыканту, совестно утратить меру... Но как не восхвалять Черепнина! Его уроки были уроками симфонизма в полном смысле слова: «необозримость» симфонии Шуберта C-dur, буквально все симфонии Гайдна, Брамс, Дебюсси, «проблематические» симфонии Шумана, весь Вагнер, Рихард Штраус, – ну, разумеется, занимались мы тем, что звучало тогда в концертах; он был, Николай Николаевич, необычайно скромен; я не помню ни единого анализа, ни единого чтения его партитуры, его сочинения; точно для нас – он и не был композитором. Обладал он в этих занятиях безупречным вкусом, строгой элегантностью поведения, некоей уместностью всего им совершаемого и высказываемого; он верил в мои дирижерские возможности; я несколько критически (уже тогда – девчонка в 15–18 лет – эдакая нахалка!!) относилась к его сочинениям из-за некоего импрессионистского эпигонства и молчала об этом; ни единого слова на сию тему не было, и никакой – даже тени – обиды не могла я прочесть в его обращении со мною. Необходимо упомянуть еще и сына Николая Николаевича Черепнина, Александра Черепнина, или Сашу, или «Черепнёнка». Он стал известным композитором, автором оперы «Дни нашей жизни» (по Леониду Андрееву) и многих камерных и прочих сочинений. Живет в США; Александр Николаевич – композитор несомненный, никак не дилетант, но… тоже не чересчур современен и масштабен…⁹⁴

Петроградская консерватория осуществила в это время (эпоха конца Империалистической войны) и некий «Баховский цикл»; Николай Николаевич Черепнин дирижировал; оценить те исполнения я сейчас, конечно, не берусь – ведь это было первое знакомство с инструментальным Бахом; не помню точно, но, вероятно, именно в этих концертах впервые услыхала я великолепного скрипача Иосифа Ахрона⁹⁵. Позже мы узнали и Ахрона-композитора; в то время стихия его скрипичных пьес казалась мне необычайной, новой, характерной, родственной именно романтическому «Волшебному рогу мальчика» («Der Knaben Wunder-Horn»)⁹⁶. Я написала ему хвалебное послание, называя вещи эти «Weisen»⁹⁷... (Адекватного русского термина пока, увы, не нашла...) По прочтении такового он звал меня уехать вместе с ним из России «в иной мир»... Я страшно рассердилась – ни России покидать не собиралась, ни «уезжать вместе!» с человеком, «не попросившим моей руки!»... Нравы у нас тогда были строгие...

Объединял нас (с Биками) композиторский (он же теоретический) факультет, мы все были учениками Максимилиана Осеевича Штейнберга и Иосифа Ивановича Витоля. Они (Бики) – настоящие композиторы, а я жаждала «поверить алгеброй гармонию»⁹⁸, изучала разные науки о музыке, писала некие наивные романсы на тексты Пушкина, обдумывала «будущие» хоровые сочинения, например на текст Тютчева «Из края в край»!.. и т. п.

Хотя и Верочка, и Герман были превосходные пианисты, а я уже сомневалась в своих композиторских данных, пришлось пристальнее отнестись к так называемому «пианизму» (ах, «назовем кошку кошкой» – к игре на фортепиано!), – однако основой наших общих интересов и устремлений были, разумеется, проблемы композиции..

(Обратившись к воспоминаниям времени нашей юности, могу, однако, снова повторить с Пастернаком:

О детство! Ковш душевной глуби!
О всех лесов абориген...⁹⁹

Когда ты уже «в телеге жизни»¹⁰⁰ катишь под гору, детство и ранняя юность – отрочество – несколько смещаются и зримы в сиянии утренних лучей... Как нечто слитное, единое, невместимо-счастливое, когда тебе подарен весь мир!!..)

____________________

Итак, юность наша, многих-многих людей искусства, науки, в практической жизни – была окрылена бескорыстием, бедностью, отдаленным гулом грохота гражданской войны в других концах нашей страны, если угодно – романтизмом, убежденной и органической идеализацией событий и людей, и друг друга; в центре всех и каждого стояло искание истины.. Каждый на свой лад мог повторить дивные слова Блока: «Я слышу шум переворачиваемых страниц истории...»¹⁰¹

Мы не искали покоя, благоустройства, накопления; мы довольствовались воблой и лепешками из картофельной шелухи; веревочными туфлями, потертой одеждой; как сказала однажды, тоже вспоминая то время, замечательная наша Анна Сергеевна Ругевич¹⁰², внучка Антона Рубинштейна, врач-инфекционист: «Мы вставали и ложились со стихами»; иные со стихами, иные с музыкой; иные, решившись отдать все свои силы политической работе, построению социально нового мира, уже сложили свои головы в гражданской войне (таков был, например, математик и пианист, мой товарищ по классу Вл<адимира> Ник<олаевича> Дроздова, Волынский); иные особенно пламенно и остро переживали Церковные События (как и пишущая эти строки, разумеется), иные и соучаствовали в них, в некоторых других же крепко и прочно заложено было внутреннее сознание своей творческой миссии в искусстве или науке; они – и молодые, и старые – были всегда спокойны, уверены в закономерности всего совершающегося, бурные волны конкретного бытия разбивались у ног их возвышенной философичности; так высился среди нас Фаддей Францевич Зелинский, наш мэтр классической филологии; он ведь не покинул Россию намеренно; Университет опустевал; Зелинский был родом поляк, вот и уехал в Польшу; таковы были и некоторые другие наши учителя Университета; они учили до последнего, до последнего часа и мгновения, пока не упразднили их предмет или их самих, пока Университет не отлучали от них или их дела и не обрекали их на поиски приложения своего ума и грандиозной образованности к чему-либо иному, да ведь и кусок хлеба, самого жесткого хотя бы, надобен был каждому и каждой семье… О, что за люди… Поклонимся их Памяти…

Нередко стояли мы после той или иной лекции, того или иного семинара у Дворцового моста или у сфинксов на Университетской набережной со своим профессором, ждали, пока сведут разведенные мосты, собеседование продолжалось, пламенели петербургские закаты, или вся и всё было окутано тихо шелестящей сеткой осеннего дождя; бесшумно проплывали полупустые корабли; мы все были в какой-то степени «летучие голландцы»; мы – одна из ветвей российской интеллигенции; – при всем различии характеров, устремлений, путей, мы были едины в этом искании истины и нестяжательности; мы презирали «ростки НЭПа», богатых; в 1921 году в Петрограде оставался один извозчик, на нем ездила одна молодая дама чрезвычайной красоты, и мы все над нею открыто смеялись...

Но вернусь к Бикам (да ведь и образ той эпохи, о коей я сейчас немного писала, – бессмертно запечатлен в «Высокой болезни» Пастернака¹⁰³). Бики… Верочка Виноградова-Бик, – не думаю, чтобы осталась в истории как композитор; написала она и большую фугу с прелюдией, и концерт для фортепьяно с оркестром, и множество мелких сочинений, складных, элегантных, разнородных; была в них печать ее истинно-русской ласковости, нежности, но все это было эпигонство. И будет здесь уместно сказать, что Консерватория тех лет, – скажем, годы 1916–1923, была неподвижна и реакционна в самом главном – в познании, в композиции… Да ведь это давно ясно всем и каждому – по творческому пути и Сергея Сергеевича Прокофьева, и Игоря Федоровича Стравинского… Не будь они гениальны – Консерватория помешала бы им, но помешать и не могла, не смогла… До восхождения звезды Дмитрия Дмитриевича Шостаковича всколыхнули эту неподвижную атмосферу – Владимир Владимирович Щербачев, Борис Владимирович Асафьев и Иван Иванович Соллертинский¹⁰⁴; были и другие современные и знающие люди и деятели, но здесь речь не о том. Был создан, как известно, Институт истории искусств. А в «Обществе камерной музыки» в бывшем зале Шредер объединились и действовали разные музыканты, среди них замечательный Митусов¹⁰⁵, когда-то друг юности Игоря Федоровича Стравинского… Так что наша неповторимая чаровница Верочка была слишком «маломасштабна», дабы противостоять академической скуке; однако необходимо заметить, что и тогда уже, в Петрограде, и – в особенности, – позже, в Таллинне (тогда Ревеле), Берлине и Лондоне она стала превосходным фортепьянным педагогом; между прочим, некий наш современник, обладатель саркастического ума, полагает, что женщинам вообще искусство композиции «противупоказано»; однажды он изрек: «Женщины ведь сочиняют только форшлаги, а эта госпожа (имя, конечно, опускаю) сочиняет, как бездарный мужчина»… Но пощадим и своих талантливых современниц, а также вспомним гениальную Rosswith'у¹⁰⁶, сохраненную в памяти человечества почти десять веков, и ее гимны на латинские тексты!!!

Так вот, Бики оба, они и я попросту очень любили друг друга. Я уже писала, – я вообще безмерно, невероятно, неправдоподобно осчастливлена дружбой¹⁰⁷. Но в дружбе с Биками был и неповторимый аромат юности; когда определялось их совместное будущее, их брак в дальнейшем, – я написала им стихи, кои начинались так:

«Я видел, как ты расцветала
В его торжествующем сердце» –

(а дальше не помню!). Я была счастлива их счастьем, любовалась ими обоими, гордилась ими; Верочка была и чудесная хозяйка, умела порой из ничего испечь какие-то пирожки, между сочинением очередной прелюдии или тем или иным уроком; были подруги, скромные пианистки, обожавшие Верочку, были безнадежные ее поклонники, среди них ее ученики – нежнейший Клеменц¹⁰⁸ и монументальный Данила Амфитеатров¹⁰⁹, сын писателя; еще был у них, Биков, фокстерьер «Флёшка», коему Герман кричал: «Уходи, душеед, не мешай сочинять!» Бывало, Верочка прикажет: «Герман, ставь самовар». «Импульсов нету», – ответит композитор, уйдет в другую, узенькую комнату сочинять, мы с Верочкой орудуем сами.

Так вот – ради этой трагической фигуры Германа Бика – я и пишу в основном эти страницы. Поистине – трагической фигуры.

Герман Бик был композитор Божьей милостью. И профессия пианиста его сгубила. И – неуменье торговать искусством. Я кончала консерваторию его концертом; концерт одночастный, в дорическом ладу, своеобразный, новый; влияния – можно назвать Брамса и Малера. (И я теперь ничего не помню. Непостижимо, но факт! Никаких следов нот не осталось...) Далее – сочинил он большую, 3-х-частную сонату, я помню только впечатление бурной яркости, родственное впечатлениям от раннего Пастернака. Уже начинался в этой музыке его – «кризис тональности» (впрочем, сколь известно, начался он и ранее)... Тогда мы уже, конечно, знали Прокофьева, Дебюсси, Равеля, раннего Стравинского – Герман играл их. Но никому он не подражал – и не намеренно; свое лицо, свой язык – были ему даны, техника сочинения и монументальность: где-то – как во сне – уже после их отъезда в Эстонию видела я корректурные листы этой сонаты, но, верно, и на смертном одре – не вспомню, – где, как и почему никто и ни я эти драгоценные страницы не сберег, сберечь не смог... Это горе, ужасное горе... Отъезд их был как бы внезапен: Верочка тогда была беременна; существование было трудное, из Ревеля звала мать Германа; приехал «сдать дела» некий эстонец, композитор – профессор духовного факультета, некто Тамм, кажется, инспектор консерватории; это был живой свидетель сытого Ревеля против аскетического Петрограда... Главное – зов матери и будущий ребенок... Никто не виноват, и Тамм не виноват. Фатум, рок... Они уехали, сперва все было хорошо, даже письма в обе стороны; были присланы их фото с уехавшими туда же певицей Зинаидой Юрьевской¹¹⁰ и знаменитым московским пианистом Николаем Орловым¹¹¹; потом письма стали реже; потом они уехали в Берлин; потом от Гитлера уехали в Лондон. Был сын Леопольд и дочь Нина. Однажды Герман приезжал как концертирующий пианист¹¹², особенно он никого не поразил и не увлек; обычная добротная смешанная программа, все выходит, но уровень – каких много... Не его то было дело; это была жертва – семье... «сначала» построить карьеру пианиста, ergo<следовательно> – и капитал, карьеру мировую, замкнув на время свое истинное творческое «я», а потом «по-настоящему» заделаться композитором... Увы, музы – мстительны; мировая карьера не удалась... Я встречала его тогда на Балтийском вокзале; это уже был печальный, надломленный человек; как он обрадованно взглянул на родной Петроград, тогда уже Ленинград. «Те же огоньки «Восьмерки» – зеленый и желтый!» – воскликнул он, и мы нарочно поехали на этом трамвае!

Во время недолгого пребывания его в Ленинграде тогда он был задумчив и молчалив; прорывались иногда интонации горечи. Играл он, конечно, превосходно; но, вероятно, уже подтачивало его сознание своего ложного пути... В Лондоне занялся он джазом; имел свой небольшой оркестрик и для него сочинял – день и ночь... И в 40 лет умер за письменным столом – не раскрыв своего громадного таланта, оставив вдовой Веру и осиротевших детей. Он сломался, разбился, не выдержал бесцельной жизни, работая прилежно и честно. Бедный дорогой Герман. Прости всех, кто тебя, твоего дара не взлелеял и даже не сберег…

____________

Вечная тебе Память.

<1966>

---

Публикация и примечания А. М. Кузнецова.

НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 4, ед. хр. 1. Рукопись состоит из нескольких, большей частью незавершенных фрагментов, связанных хронологически. Всей папке материалов М. В. Юдиной дано название «Ленинград», но встречаются в черновиках и другие названия, чаще других – «Немного о людях Ленинграда» (иногда как «глава» из всех воспоминаний), оно, можно предположить, и было бы вынесено в заглавие воспоминаний, объедененной общей темой дружбы с ленинградцами. Работала Мария Вениаминовна над ними в 1965–1966 гг. (замысел их возник в 1963–1964 гг.), в письме к П. П. Сувчинскому от 30 июня 1966 г., напр., сообщала: «Работаю много – с 5-ти утра пишу воспоминания (их берет Ленинская Б<иблиоте>ка – Рукописный отдел, немного все-таки платит!)» (Архив А. М. Кузнецова). Большинство фрагментов «ленинградских воспоминаний» поступило в

НИОР РГБ от М. В. Юдиной в 1966 году. Опубликовано: МВЮ. С. 209–227 ( с сокращениями); ЛБЛ. С. 97–120; Вы спасетесь. С.77–96.

¹ Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Глядел я, стоя над Невой…» (1844). В одном из черновиков встречается вариант эпиграфа, не попавший в беловую рукопись: «Здесь будет спор живых достоинств» (Борис Пастернак. Волны)» и собственный комментарий к нему М. В. Юдиной: «Достоинств людей, их творчества, их биографий, их страданий, их путей». – Продолжение этого комментария см. в примеч. 9 к воспоминаниям М. В. Юдиной о Б. Л. Яворском.

² М. В. Юдина была в Сортавале, в Доме творчества композиторов в августе 1949 г. (о пребывании тогда идет речь в воспоминаниях) и в июне 1951 г.

³ Наталья Николаевна Леви (урожд. Смыслова) (1901–1972) – ленинградский композитор. В архиве М. В. Юдиной хранятся два издания сочинений Н. Н. Леви с ее дарственными надписями М. В. Юдиной. Первое: «Две вепские народные песни для хора с фортепиано» (с вариантом их для сольного пения) (Л.-М.: Госмузиздат, 1947) – «Дорогая Мария Вениаминовна! Это – песни южной Карелии. Я их сама записывала по деревням, как и десятки других. «Протяжную» нежно люблю и дарю ее Вам в знак глубокого моего уважения к Вам и моего восхищения Вами как Художником и Человеком. 5/V 48. Н. Леви» (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 23, ед. хр. 19, л. 1 об.). Второе: «Карельская девичья для голоса или хора с фортепиано. <Текст песни С. В. Гинзберг>» (Л.-М.: Госмузиздат, 1947) – «Марии Вениаминовне Юдиной в память тихих и мирных дней, проведенных совместно в прелестном краю… 5/ V 48 Ленинград» (Там же, ед. хр. 18, л. 1. На л. 2 помета рукой Н. Н. Леви: «запись и обработка»).

⁴ Аллюзия на оперетту В. В. Щербачева «Табачный капитан» (1942).

⁵ Рувим Самуилович Пергамент (1906–1965) – композитор и дирижер, организатор и первый председатель правления СК Карело-Финской АССР. Написал много музыки на темы из карельского фольклора.

⁶ Владимир Владимирович Щербачев (1889–1952) – композитор, педагог, профессор ТбГК и ЛГК, ученик М. О. Штейнберга и А. К. Лядова в ПбК. Фигура символическая, как провозвестник «новой музыки» в советскую эпоху, воспитатель многих одаренных композиторов (возрождение музыки которых еще предстоит), он оказал значительное влияние на М. В. Юдину в ее ленинградские годы. Дирижеру И. И. Блажкову она подчеркнуто писала 19 февраля 1960 г.: «Надлежит чтить память Владимира Владимировича Щербачева, создавшего целую школу композиторов европеизированных (Кочуров, Рязанов, Михаил Юдин, Попов и все грузины!) <…> Рутина эпигонства русской муз<ыкальной> школы была сильно поколеблена». (ЛБЛ. С. 475). (Этот же акцент сделан и в этих воспоминаниях). От Щербачева – тот устойчивый интерес к музыке, отмеченной подлинным новаторством, который не угасал никогда у М. В. Юдиной. В 1920-е гг. В. В. Щербачев и М. В. Юдина вместе состояли в ЛАСМ'е. Музыку Щербачева она исполняла еще в консерваторские годы, будучи студенткой, напр., экзотический Эпилог из сюиты «Выдумка» (1921), с которой ее познакомил друживший в те годы с ней и с Щербачевым пианист Г. Л. Бик (о нем ниже идет речь в этих воспоминаниях). Соната № 2 ор. 7 Щербачева, впервые исполненная М. В. Юдиной (см. примеч. 15), оставалась в ее репертуаре до 1956 г. (с перерывом от 1948 до 1953 г., когда, как «формалистическая», соната была запрещена для исполнения). М. В. Юдина и сама пыталась воздействовать на В. В. Щербачева – в духовно-религиозном плане, как она это делала в отношении ряда своих друзей-композиторов (в 1920-е гг. это были Гнесин и Шапорин, позднее – Богданов-Березовский и др., и даже Шостакович, не являвшийся ее другом, – в конце ее жизни). См. программное письмо М. В. Юдиной к В. В. Щербачеву от 3 июля 1925 г. в кн.: В. В. Щербачев. Статьи, материалы, письма / Сост. Р. Слонимская. Л.: Сов. композитор, 1965. С. 266–268.

⁷ В. В. Щербачев умер 5 марта 1952 г. По свидетельству Ю Н. Тюлина, Мария Вениаминовна участвовала в похоронах, играла на гражданской панихиде в Ленинградском Доме композиторов, см.: НС. Вып. 4. С. 63–64.

⁸ Ксения Николаевна Дорлиак (1882–1945) – оперная и камерная певица (сопрано), профессор МГК, доктор искусствоведения, зав. кафедрой сольного пения (1934–1945, с перерывом) и художественный руководитель Оперной студии МГК (1944–1945). В 1920-е гг. М. В. Юдина часто выступала с К. Н. Дорлиак в Ленинграде. Нина Львовна Дорлиак (1908–1998) – певица (сопрано), с 1935 г. преподавала в МГК (с 1947 г. профессор), дочь и ученица К. Н. Дорлиак, жена пианиста С. Т. Рихтера.

⁹ Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Она сидела на полу…» (1858).

¹⁰ Дмитрий Львович Дорлиак (1912–1938) – актер, сын К. Н. Дорлиак.

¹¹ Дмитрий Николаевич Журавлев (1900–1991) – актер, чтец-декламатор, слушатель концертов М. В. Юдиной. Встречи М. В. Юдиной и Д. Н. Журавлева были эпизодическими. Она приглашала его к себе домой на чтение Б. Л. Пастернаком романа «Доктор Живаго» 4 февраля 1947 г. (но Журавлев не пришел). Вместе они были 30 мая 1970 г. в десятую годовщину смерти Пастернака в Переделкине на могиле поэта, где Журавлев читал стихи Пастернака и Пушкина. В воспоминаниях Д. Н. Журавлева найдем умильные слова о С. Рихтере и В. Софроницком, о некоторых друзьях Марии Вениаминовны, но ни слова о ней, см.: Журавлев Д. Н. Жизнь, искусство, встречи / Вступ. ст. М. Итиной. М.: ВТО. 1985. Из новых материалов о Д. Н. Журавлеве см.: Баевский В. Рихтер поэзии // Вопросы литературы. 1999. № 5. С. 321–330. Два письма Д. Н. Журавлева к М. В. Юдиной хранятся в ее архиве (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 13, ед. хр. 46).

¹² «Боярыня Вера Шелога» – опера Н. А. Римского-Корсакова (1898, либретто композитора).

¹³ Перечислены героини музыкальных драм Р. Вагнера.

¹⁴ «Песнь Гаэтана» – для голоса и оркестра (или ф-но) М. Ф. Гнесина (1914) к драме А. Блока «Роза и крест». «Rosarium» – музыка к двустишиям Вяч. Иванова («Антология Розы») для голоса и ф-но М. Ф. Гнесина (1914). Эти вокальные сочинения Гнесина в 1920-е годы часто звучали в исполнении певцов, которые выступали с М. В. Юдиной.

¹⁵ Первое исполнение М. В. Юдиной Второй сонаты Щербачева – 19 июля 1923 г. (МзПгК), в Москве – 5 января 1929 г. (МзМК).

¹⁶ Дружественная М. В. Юдиной семья: органист И. А. Браудо (1896–1970); его жена Лидия Николаевна Щуко (урожд. Черносвитова. Щуко по фамилии первого мужа) (1910–1985); дочь Анастасия Исаевна Браудо (р. 1942) – органистка, клавесинистка; Елизавета Георгиевна Щуко (р. 1931) – геолог, дочь Л. Н. Щуко. Мария Вениаминовна высоко ценила человеческие качества этой семьи, о Л. Н. Щуко, напр., высказывалсь так: «Мать <…> красавицы Насти – прелесть, отзывчивая и добренная дама» (письмо Е. Ч. Скржинской 14 декабря 1954 г. Архив Е. Ч. Скржинской). Письма к Марии Вениаминовне, обычно от всей семьи Браудо, (1950–1960-е гг.) хранятся в ее архиве (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 11, ед. хр. 29).

¹⁷ Инесса Львовна Бегам (род. 1929) – виолончелистка, работала иллюстратором в классе камерного ансамбля М. В. Юдиной в Институте им. Гнесиных в 1950-е гг.

¹⁸ Луиджи Ноно (1924–1990) – один из крупнейших итальянских композиторов ХХ в. М. В. Юдину и Л. Ноно заочно познакомил А. М. Волконский, переписывавшийся с ним. Во время приезда Л. Ноно в СССР в 1963 г. дома у М. В. Юдиной в ее новой квартире на Ростовской набережной 7 октября произошло ее встреча с Ноно и Л. Песталоцца, встреча, которую сама Мария Вениаминовна назвала «сияющей» (в письме к П. П. Сувчинскому от 14-15 апреля 1964 г. Архив А. М. Кузнецова). Встреча описана в воспоминаниях Нины Константиновны Бруни-Бальмонт (см.: МВЮ. С. 59–60). Мария Вениаминовна хотела сыграть «что-нибудь» (ее слова) из музыки Ноно, однако нотного материала у нее не было: переписка с ним у нее не сложилась. Одно поздравительное письмо к Новому году от семьи Ноно (б. д. – декабрь 1963 или январь 1964 г.) хранится в архиве М. В. Юдиной (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 16, ед. хр. 65, л. 1). Там же находится партитура сочинения Л. Ноно «Хоры Дидоны» на текст Дж. Унгаретти для хора и ударных инструментов (изд. Г. Шерхена, Майнц, 1958) с дарственной надписью по-итальянски: «Марии Юдиной с большой надеждой ради красоты и истины. Луиджи Ноно. Москва. 19 - <нрзб. – октябрь ?> <19>63» (перевод А. К.). (Там же, карт. 23, ед. хр. 24, л. 2. Пометы М. В. Юдиной отсутствуют).

¹⁹ Луиджи Песталоцца (род. 1928) – итальянский музыковед, общественный деятель, активный коммунист.

²⁰ «Однако, Мария, я – не платоник!» (нем.).

²¹ Юрий Владимирович Кочуров (1907–1952) – композитор, окончил ЛГК в 1931 г. у В. В. Щербачева, доцент ЛГК. М. В. Юдина относила его к тем «европеизированным» Щербачевым композиторам, музыку которых следует исполнять. Ю. В. Кочурову посвящена монография его ученицы Е. А. Ручьевской «Юрий Владимирович Кочуров» (Л.; М.: Музыка, 1958); см. также (о ленинградском окружении Кочурова): Слово Е. А. Ручьевской / Беседу провел <в 1992 г.> И. Е. Рогалёв // К 75-летию Е. А. Ручьевской “Музыкальное приношение”. Сб. статей. СПб: Канон, 1998. С. 309. Ю. В. Кочуров и его жена, К. М. Аствацатурова (1902–1969) дружили с С. С. Прокофьевым, см. об этом: Богданов-Березовский В. Из дневников блокадных лет. (Фрагменты) // В годы Великой Отечественной войны. Воспоминания, материалы. Л.: Сов. композитор. Ленинградское отделение, 1959. С. 128–174 (здесь же – заметки о М. В. Юдиной). М. В. Юдина играла Adagio G-dur Кочурова, оно записано на пленке, но до сих пор не издано. В концертах-показах вокальной музыки, организованных М. В. Юдиной в 1940-е гг., звучали романсы Кочурова. Друг М. В. Юдиной, и одно время ее секретарь, А. А. Быков в письме к А. М. Кузнецову 7 апреля 1974 г. сообщил и такой факт: «Мария Вениаминовна собиралась участвовать в первом исполнении виолончельной сонаты Кочурова, которой он кончал консерваторию. Однако почему-то это не состоялось». (Ю. В. Кочуров был близким другом Быкова).

²² Мф. 5, 8. – «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

²³ К. М. Аствацатурова (см. примеч. 21) после смерти мужа подарила М. В. Юдиной фотографию Ю. В. Кочурова с дарственной надписью: «Дорогой Марии Вениаминовне Юдиной – в память долгих лет светлой творческой дружбы. 28/ VI. 53 г.» (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 29, ед. хр. 28), а немного позднее – изданные ноты Ю. В. Кочурова «Этюды для голоса с фортепиано» (Л.: Госмузидат, 1952), надписав их: «С большой любовью – дорогой Марии Вениаминовне от К. Кочуровой. 3 июля 1953 г.». (Там же, карт. 23, ед. хр. 13, л. 2).

²⁴ Вера Ивановна Раздольская – падчерица Ю. В. Кочурова, дочь К. М. Аствацатуровой и невропатолога И. Я. Раздольского, живет в Петербурге.

²⁵ Джемал (Джемал-Эддин) Энверович Далгат (род. 1920) – дирижер, педагог, был главным дирижером Таджикского театра оперы и балета, с 1963 г. работал в Ленинградском театре оперы и балета, много выступал в симфонических концертах.

²⁶ Оперу С. С. Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» Д. Далгат поставил с солистами и оркестром Всесоюзного Радио в 1954 г. (концертное исполнение). Сделанная сразу же запись имела большой успех и получила в том же году в Париже «Гран При».

²⁷ Юрий Николаевич Тюлин (1893–1978) – музыковед, композитор, педагог. С 1925 по 1967 г. преподавал в ЛГК музыкально-теоретические предметы (с 1935 г. профессор), с 1970 г. был профессором-консультантом в Институте им. Гнесиных. В 1927 г. был арестован как член мистического братства Ленинградского Ордена Святого Грааля, но в отношении его дело было прекращено (см.: Брачев В. С. Масоны в России. За кулисами видимой власти (1731–2001). СПб.: <Стомма>, 2002. С. 390). М. В. Юдину Тюлин хорошо знал еще по ЛГК, она играла его переложения органных и оркестровых сочинений Баха, некоторые из них были изданы под редакцией М. В. Юдиной в изд. «Тритон» в 1931 г. Воспоминания Ю. Н. Тюлина о М. В. Юдиной опубликованы, см.: НС. Вып. 4. С. 61–64.

²⁸ См. примеч. 21.

²⁹ Первая строка стихотворения Б. Пастернака «Тишина» из книги «Когда разгуляется» (1956–1959).

³⁰ Михаил Павлович Миловский – генерал-лейтенант, начальник штаба Главного управления тыла Красной армии (1941–1945), крупная фигура в военном руководстве тех лет.

³¹ Сергей Петрович Горчаков – дирижер БСО Всесоюзного Радио, сделал с М. В. Юдиной в 1948 г. запись Концерта № 20 Моцарта, неоднократно издававшуюся.

³² Николай Павлович Аносов (1900–1962) – дирижер, критик, переводчик, педагог, профессор, зав. кафедрой оперно-симфонического дирижирования МГК, отец дирижера Г. Н. Рождественского. Неоднократно выступал с М. В. Юдиной, в том числе в Москве в первые годы войны.

³³ Названы музыканты – участники струнного квартета им. Бетховена, друзья М. В. Юдиной: 1-я скрипка – Дмитрий Михайлович Цыганов (1903–1992), 2-я скрипка – Василий Петрович Ширинский (1901–1965), альт – Вадим Васильевич Борисовский (1900–1972), виолончель – Сергей Петрович Ширинский (1903–1974), брат В. П. Ширинского. С ними М. В. Юдина играла с 1930 по 1969 г. Последнее публичным выступлением М. В. Юдиной было исполнение с тремя участниками этого квартета Второго фп. квартета A-dur Брамса. См. об этом творческом содружестве статью: Юзефович В. А. Единомышленники (М. Юдина и Квартет имени Бетховена) // МВЮ. С. 195–203.

³⁴ Наталья Петровна Рождественская (1900–1997) – певица (сопрано), солистка Всесоюзного Радио. Мать дирижера Г. Н. Рождественского. К М. В. Юдиной была дружески распооложена.

³⁵ Фаина Сергеевна Петрова (1896–1975) – певица (контральто), профессор МГК, солистка Большого театра. Сотрудничала с Б. Л. Яворским в его семинарах «Исполнительские стили», см. об этом: Яворский I. Разн. стр. Выступала в ансамбле с М. В. Юдиной.

³⁶ Антон (Антуан) Семенович Бернар (1907–1963) – пианист, аккомпаниатор.

³⁷ Марина Семеновна Козолупова (1918–1979) – скрипачка, педагог, профессор МГК. Выступала и записывалась с М. В. Юдиной.

³⁸ Сергей Иванович Мигай (1888–1959) – певец (баритон), педагог, профессор МГК, солист Большого театра и Ленинградского театра оперы и балета, в 1940-е гг. возглавлял вокальную группу Всесоюзного Радио. М. В. Юдина выступала с С. И. Мигаем.

³⁹ Святослав Теофилович Рихтер (1915–1997) – пианист, ученик Г. Г. Нейгауза, на концертной эстраде выступал с 1934 г., лауреат Сталинской (1950) и Ленинской (1961) премий.

⁴⁰ См. воспоминания М. В. Юдиной о В. В. Софроницком, а также в кн. «Воспоминания о Софроницком» о первых по приезде концертах пианиста в Музее А. Н. Скрябина в воспоминаниях Т. Г. Шаборкиной и др.

⁴¹ В. В. Софроницкий приелетел в Москву из Ленинграда 8 апреля 1942 г.

⁴² «На том стою и не могу иначе!» (нем.).

⁴³ Иван Иванович Любимов (1902–1965) – ученый, специалист в области психиатрии и педагогики, преподавал в Московской консерватории. Разделял научные взгляды Б. Л. Яворского, выступал на конференциях по вопросам ладового ритма.

⁴⁴ Описка М. В. Юдиной – Б. Л. Яворский умер на 65 году жизни, в своих воспоминаниях о нем она на это указывает точно.

⁴⁵ М. В. Юдина называет круг лиц, составлявших сердцевину Музея А. Н. Скрябина в 1940–1960-е гг.: Татьяна Григорьевна Шаборкина (1906–1986) – пианистка, музыковед, директор Музея А. Н. Скрябина (до 1982 г.); Анастасия Григорьевна Шаборкина (род 1911) – пианистка, концертмейстер; Мария Александровна Скрябина-Татаринова (1901–1989) – дочь А. Н. Скрябина, драматическая актриса, некоторое время работала научным сотрудником Музея А. Н. Скрябина; Екатерина Александровна Крашенинникова (1918–1997) – историк, знакомая Б. Л. Пастернака и М. В. Юдиной, была, как и ее сестра Мария Александровна Крашенинникова (род. 1926), духовной дочерью о. Николая Голубцова, с которым сестры и познакомили М. В. Юдину. Ее воспоминания о М. В. Юдиной опубликованы, см.: Крашенинникова Е. Этюд о Юдиной / Публикация и послесловие А. М. Кузнецова. Предисловие Е. Б. Пастернака // НМ. 1998. № 4. С. 162–175. (На стр. 173–175 опубликовано полемическое письмо М. В. Юдиной к Е. А. Крашенинниковой от 21 марта 1962 г.). Отношениям М. В. Юдиной и Б. Л. Пастернака посвящен еще один ее фрагмент, см.: Крашенинникова Е. А. Крупицы о Пастернаке // НМ. 1997. № 1. С. 204–213; Ирина Ивановна Софроницкая (урожд. Тучинская) (род. 1920) – научный сотрудник Музея А. Н. Скрябина, с 1982 г. его директор. Племянница митрополита Сурожского Антония (Блума). Жена сына В. В. Софроницкого – Александра Владимировича Софроницкого (1921–1995), астронома, математика и педагога.

⁴⁶ «Проблема двух гренадеров» – нравственная проблема, которая заложена в стихотворении Г. Гейне «Два гренадера» (русский перевод М. Л. Михайлова). Возможно, М. В. Юдина вспомнила и рассуждения А. А. Блока о переводе Михайлова в статье «Гейне в России» – 6-й том сочинений Блока (М.; Л.: ГИХЛ, 1962) у нее в то время всегда был под рукой, ибо она широко цитировала прозу и поэзию Блока на своих лекциях-концертах. Но, видимо, М. В. Юдина подразумевает и романс Р. Шумана на эти стихи («Два гренадера», соч. 49, № 1), который она проходила с вокалистами.

⁴⁷ Первая строфа стихотворения В. С. Соловьева «Хоть мы навек незримыми цепями…» (1875).

⁴⁸ Давид Федорович Ойстрах (1908–1974) – скрипач, дирижер, педагог, профессор, зав. кафедрой скрипки МГК (с 1950 г.). Лауреат Сталинской (1943) и Ленинской (1960) премий; Яков Израилевич Зак (1913–1976) – пианист, ученик Г. Г. Нейгауза, педагог, профессор, зав. кафедрой МГК. Написал воспоминания о М. В. Юдиной, см.: МВЮ. С. 90–95; Яков Владимирович Флиер (1912–1977) – пианист, педагог, ученик К. Н. Игумнова, профессор, зав. кафедрой МГК; Матвей Иванович Сахаров (1894–1958) – пианист, концертмейстер Большого театра.

⁴⁹ Ирма Петровна Яунзем (1897–1975) – певица, исполнительница и собирательница народных песен. Григорий Наумович Аполлонов – муж И. П. Яунзем, организатор ее концертов в 1920–1930-е гг., затем диктор Московского Радио.

⁵⁰ Владимир Николаевич Яхонтов (1899–1945) – чтец. Елизавета Эммануиловна Лойтер (1906–1973) – пианистка, педагог, лектор, участница выступлений В. Н. Яхонтова. М. В. Юдина дружила с В. Н. Яхонтовым и Е. Э. Лойтер с середины 1920-х гг.

⁵¹ В Ленинграде в 1943 году после прорыва блокады 18 января, М. В. Юдина была дважды: с 20 февраля по 5 марта и с 26 июня по 25 октября, жила в гостиницах «Астория» и «Европейская».

⁵² Владимир Сергеевич Люблинский (1903–1968) – историк книги-инкунабуловед, филолог-вольтеровед, ближайший друг М. В. Юдиной с 1943 г. по самую кончину. Оказывал ей материальную и моральную поддержку в самые трудные моменты ее жизни. Их 25-летние отношения – образец «безоблачной дружбы», несмотря на различия в мировоззрении и понимания некоторых житейских вопросов.

⁵³ Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944) – филолог-классик и эллинист. Его лекции М.В.Юдина слушала в Петроградском университете. Иван Михайлович Гревс (1860–1941) – историк, профессор Высших женских (Бестужевских) курсов и Петербургского (с 1924 г. Ленинградского) университета. Среди его учеников П. М. Бицилли, Л. П. Карсавин, Г. П. Федотов, А. Г. Вульфиус, С. А. Ушаков, Н. П. Анциферов, М. Э. Шайтан, О. А. Добиаш-Рождественская, О. М. Фрейденьерг, Е. Ч. Скржинская, А. Д. Люблинская, Г. А. Гуковский и др. – цвет русской гуманитарной науки, частично пострадавший и от реперссий, и от превратностей эмиграции. М. В. Юдина занималась в семинарах И. М. Гревса, а также О. А. Добиаш-Рождественской и Л. П. Карсавина полтора года в 1921–1923 гг. (у Карсавина до его высылки в 1922 г.). Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская (1874–1939) – медиевист-палеограф, источниковед, историк науки и техники, первая в России женщина-магистр и доктор всеобщей истории, профессор ЛГУ, член-корреспондент АН СССР. М. В. Юдина была хорошо знакома с ней, главным образом, через Е. Ч. Скржинскую, ученицу О. А. Добиаш-Рождественской. О. А. Добиаш-Рождественская была постоянной слушательницей концертов М. В. Юдиной. Лев Платонович Карсавин (1882–1952) – религиозный философ и историк-медиевист. М. В. Юдина училась у него на историко-филологическом факультете в 1921–начале 1922 г. После его высылки из СССР 16 ноября 1922 г. на так называемом «философском пароходе», в составе антисоветски настроенных интеллектуалов, она не порывала связей с его друзьями и учениками. С самим Л. П. Карсавиным ей довелось встретиться после его возвращения из Франции в Литву до его ареста в 1949 г. (встречалась в Вильнюсе и в Москве), об этом она пишет в воспоминаниях «О Льве Платоновиче Карсавине». С дочерью Л. П. Карсавина Марианной Львовной Сувчинской (1911–1994), женой музыкального писателя и философа Петра Петровича Сувчинского (1892–1985) Мария Вениаминовна заочно познакомилась в 1959 г., вступив в переписку с Сувчинскими. После этого она разыскала в Литве двух других дочерей Л. П. Карсавина – Ирину и Сусанну, переписывалась и с ними. Письма всех Карсавиных к М. В. Юдиной хранятся в ее архиве в НИОР РГБ.

⁵⁴ Александра Дмитриевна Люблинская (урожд. Стефанович) (1902–1980) – историк Франции, жена В. С. Люблинского, с М. В. Юдиной была знакома с военных лет,

относилась к ней с уважением, зная истинную цену ее дарования, но держалась от нее «на отдалении». М. В. Юдина отзывалась о Люблинской как о «добром и глубоко порядочном человеке» (в письме к Е. Ч. Скржинской 15 декабря 1954 г. Архив Е. Ч. Скржинской). Несколько писем А. Д. Люблинской к М. В. Юдиной находятся в НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 15, ед. хр. 39.

⁵⁵ Всеволод Владимирович Бахтин (1901–1951) – медиевист-палеограф, ученик О. А. Добиаш-Рождественской, участник кружка «Воскресенье», в котором он и его жена Е. С. Бахтина (см. примеч. 56) познакомились с М. В. Юдиной. Был арестован перед войной, освобожден в 1947 г., жил под Салехардом вместе с также сосланной женой, затем в Ставропольском крае, где и умер (похоронен в селе Воронцово-Александровское).

⁵⁶ Евгения Савельевна (Самойловна) Бахтина (урожд. Косман, по первому мужу Ямпольская) (1888–1964) – историк, жена В. В. Бахтина, была арестована вместе с мужем, соединилась с ним после 1947 г. в ссылке, после его смерти приняла постриг, под именем монахиня Епифания стала насельницей сначала Густынского, потом Троицкого монастыря в Черниговской области, где и умерла, похоронена рядом с мужем (см. примеч. 55). Переписывалась с М. В. Юдиной до конца своих дней (см. ее письма в НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 10, ед. хр. 39). Их общая знакомая, активно опекавшая Е. С. Бахтину, несмотря на собственные трудности, – Евгения Оскаровна Тиличеева (урожд. Оттен) (1893–1980), крестная мать М. В. Юдиной. Объединяли ее с М. В. Юдиной и другие общие друзья – Н. В. Пигулевская и Н. П. Анциферов.

⁵⁷ Михаил Михайлович Бахтин (1895–1975) – философ и литературовед, педагог, пожизненный друг М. В. Юдиной. Они познакомились в 1918 г. в Невеле, духовно сблизившись, взаимно оказывая друг на друга активизирующее творческое воздействие. Первые встречи с М. В. Юдиной (в Невеле, Витебске и Петрограде) описаны Бахтиным в беседах с ним В. Д. Дувакина (см.: Бахтин–Дувакин. Глава шестая). М. В. Юдина оставила разрозненные сведения о знакомстве с М. М. Бахтиным, собраны в ст.: Кузнецов А. М. Прелюдия. // НС. Вып. 1. (К 100-летию М. М. Бахтина). С. 28–35. М. В. Юдина приняла самоотверженное участие в судьбе М. М. Бахтина после его ареста в 1929 г. в Ленинграде по делу кружка «Воскресенье», вместе с некоторыми близкими друзьями Бахтина, добившись пересмотра приговора в сторону смягчения (см. об этом подробно в кн.: Конкин С. С., Конкина Л. С. Михаил Бахтин. (Страницы жизни творчества). Саранск. 1993. С. 171-202. – Гл. IV. Арест и приговор (1928– 1930)). Она же, поддерживая М. М. Бахтина в трудные годы после ссылки, многолетнего замалчивания и изоляции ученого от научной мира, добилась возможности защиты им кандидатской диссертации «Рабле в истории реализма» (15 ноября 1946 г.), чем и было подготовлено возвращение имени Бахтина в мировую культуру. Обстоятельства защиты см. в ст.: Паньков Н. А. «От хода этого дела зависит все дальнейшее...» (Защита диссертации М.М. Бахтина как реальное событие, высокая драма и научная комедия) // ДКХ. 1993. № 2-3. С. 29–54. Переписка М. В. Юдиной и М. М. Бахтина издана, см.: ЛБЛ. С. 349–419 (ранее: ДКХ. 1993. № 4. С. 38– 86).

⁵⁸ Второе издание книги М. М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» вышло в издательстве «Художественная литература» в конце 1963 г. (первое, под названием «Проблемы творчества Достоевского», – в 1929 г.).

⁵⁹ Лидия Евлампиевна Случевская (1898–1979) – литературовед, входила в круг друзей Н. П. Анциферова, у которого и познакомилась еще до войны с М. В. Юдиной. См. о встрече Л. Е. Случевской и ее друга известного ученого-фольклориста М. А. Рыбниковой с М. В. Юдиной в Староконюшенном переулке, где жила Случевская, в воспоминаниях Ю. С. Селю: ЛБЛ. С. 659. С Е. Л. Случевской М. В. Юдину связывали всегда теплые отношения, ее Мария Вениаминовна познакомила с М. М. Бахтиным. Работая над своим собранием пословиц, М.В. Юдина намеревалась привлечь к нему и Случевскую с тем, чтобы та помогла ей подготовить эту работу к изданию, но по разным причинам их сотрудничество не состоялось, см. об этом в статье М. В. Юдиной «Симфонии человеческой жизни в пословицах и поговорках» // Вы спасетесь. С. 235.

⁶⁰ Сергей Александрович Ушаков (1904–1944) – историк-медиевист, ученик И. М. Гревса и О. А. Добиаш-Рождественской, дружил с Люблинскими. Погиб на фронте.

⁶¹ В греческой мифологии Клио – муза истории, Полигимния – муза пения и пантомимы, Мельпомена – муза Трагедии, Евтерпа – муза музыки и пения. Интересно, что одной из своих «спутниц» Мария Вениаминовна выбрала именно Мельпомену, как воспоминание об участии в постановках «Орестеи» Танеева–Эсхила.

⁶² Орфей – легендарный греческий поэт-певец, который пением укрощал дикую природу. Верный своей умершей жене Эвридике, он спустился за ней в Аид, чтобы вывести ее оттуда, и был разорван менадами… М. В. Юдина часто проецировала этот миф на собирательный тип артиста вообще (нередко называла своих студентов-вокалистов «мои Орфеи»), на свое искусство, и, не скрывая, на свою судьбу музыканта. Она писала композитору Арво Пярту: «Искусство ревниво и мы все, все, все = «Орфеи»; мы не должны оглядываться назад, мы должны всех утешать и утишать, и все равно нас все в итоге разрывают на части!..» (черновое письмо 27 мая 1969 г., НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 9, ед. хр. 11, л. 18). Все воплощения Орфея, в музыке, театре, изобразительном искусстве ее чрезвычайно интересовали. Подготавливая в 1962 г. к приезду И. Ф. Стравинского на родину выставку, ему посвященную, в Ленинградском Доме композиторов (и несколько стендов ее же в Малом театре оперы и балета), М. В. Юдина писала П. П. Сувчинскому в Париж: «Я, между прочим, думаю, на нашей выставке один – minimum – стэнд посвятить вообще разным Орфеям в разных эпохах, созданиях музыкально-драматических и балетах… Безграничная тема… философически и изобразительно… Может быть, мы с <хореографом> Голейзовским найдем и оркестр, а дирижировать попросим Блажкова из Киева!!» (письмо 4 апреля 1962 г. Архив А. М. Кузнецова. То есть взятая широко тема «Орфея» должна была заключать в себе и балет Стравинского «Орфей»). К. Я. Голейзовский откладывал свою постановку «Орфея» Стравинского, но тогда же этот балет по инициативе М. В. Юдиной, и по партитуре присланной ей автором через П. П. Сувчинского, был поставлен в Малом театре оперы и балета. (В нем М. В. Юдина консультировала и постановки двух других балетов Стравинского, «Жар-Птицы» и «Петрушки»)… В итоге же волновавший М. В. Юдину миф об Орфее конкретно воплотился для нее, когда всю музыку балета Стравинского (в переложении Л. Шпиннера, в своей редакции) она исполнила в Зале им. Чайковского в Москве 12 марта 1968 г. (мировая премьера). (Фрагменты сыграла также в Таллине 25 мая 1969 г. на последнем своем выездном концерте перед тем, как она попала в июне под машину). Об «Орфее» Стравинского она собиралась написать статью для кого-то сборника в издательстве «Музыка», сговаривалась с филологом С. С. Аверинцевым о совместной работе – «Орфей в мировой культуре», но смерть оборвала эти ее планы.

⁶³ Джон Нокс (1505 –1572) – шотландский церковный реформатор, кальвинист. Фанатичный враг католицизма, разжигал ненависть к нему, вызвавшую уничтожение икон, разгром церквей. Сторонник насильственного насаждения своей «личной веры», отличался в поступках и проповедях прямолинейной грубостью Однако добился торжества протестантизма в Шотландии – с 1560 г. там кальвинизм стал государственной религией.

⁶⁴ Александр Николаевич Савин (1873–1923) – историк, профессор Московского университета, где Б. Л. Пастернак слушал его на историко-филологическом факультете. В «Охранной грамоте» лекции А. Н. Савина поданы в несколько иной окраске, см.: Пастернак Б. Охранная грамота. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1931. С. 24.

⁶⁵ Иван Иванович Толстой (1880–1954) – филолог-античник, академик АН СССР. М. В. Юдина в зрелые годы посещала его лекции по классической филологии в ЛГУ, восхищалась ими в разной форме, о чем свидетельствует, напр., телеграмма И. И. Толстого М. В. Юдиной 13 декабря 1948 г.: «Горячо благодарю телеграмму сердечно тронут вашим ценным отзывом моих лекциях, глубоко уважающий вас академик Толстой» (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 19, ед. хр. 40. Послана из Ленинграда в Москву).

⁶⁶ Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955) – филолог-классик, ее мать, А. О. Пастернак, – сестра Л. О. Пастернака, художника, отца поэта. О. М. Фрейденберг знала

М. В. Юдину, запись в ее дневнике о Юдиной приводит Е. Б. Пастернак в своей вступительной статье к публикации переписки М. В. Юдиной и Б. Л. Пастернака // ЛБЛ. С. 314–315.

⁶⁷ Строка из поэмы Б. Л. Пастернака «Спекторский» (1931).

⁶⁸ Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Бесы» (проповедь Шигалева революционерам).

⁶⁹ Сергей Владимирович Протопопов (1893–1954) – композитор, хоровой дирижер, музыкальный теоретик, педагог, доцент МГК и Института им. Гнесиных, друг Б. Л. Яворского. Общение его с М. В. Юдиной в разные годы связано, прежде всего, с увековечиванием памяти Б. Л. Яворского. В архиве М. В. Юдиной в НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 17, ед. хр. 51, хранятся его письма к М. В. Юдиной, касающиеся некоторых сторон личности Яворского и его творческого наследия. О С. В. Протопопове подробно см. в воспоминаниях М. В. Юдиной о Б. Л. Яворском.

⁷⁰ Владимир Андреевич Фаворский (1886–1964) – художник и теоретик изобразительного искусства, одна их ключевых фигур для М. В. Юдиной в творческом плане, один из тех, кто всегда ей напоминал о первостепенной значимости в искусстве «обобщения» («синтеза»). В лаконичной форме об этом влиянии на нее Фаворского она высказалась в статье-беседе «Мысли о музыкальном исполнительстве» (запись С. М. Волкова 1970 г.). В плане общефилософском духовные миры Фаворского и Юдиной, двух православных творцов, совпадали, см. об этом в ст.: Трубачев С. Фаворский и музыка: Из воспоминаний о художнике // МЖ. 1990. № 5. С. 23–25. С В. А. Фаворским М. В. Юдина сотрудничала во время подготовки к постановке оперы Танеева «Орестея» (1939 и 1946 г.) – см. об этом в ее воспоминаниях о Б. Л. Яворском. В. А. Фаворский по ее просьбе оформлял сборник песен Шуберта под ее редакций (М.: Музгиз, 1950), см. об этом в воспоминаниях Юдиной «Создание сборника Шуберта». Две гравюры сделаны Фаворским под впечатлением от игры М. В. Юдиной и ее студентов: «М. В. Юдина исполняет Сонату Бетховена № 32» (1956) и «Квинтет соль минор Д. Шостаковича» (1955, изображены студенты класса камерного ансамбля М. В. Юдиной в Институте им. Гнесиных, исполняющих это сочинение). Известен также портретный рисунок Фаворского, изображающий М. В. Юдину (1950-е гг.). С обитателями дома-мастерской Фаворских-Ефимовых в Москве на Новогиреевской ул., дом 7, Мария Вениаминовна хранила пожизненную дружбу. После ее похорон 24 ноября 1970 г. поминки по ней были именно в этом доме.

⁷¹ Минас Герасимович Геворкян (1896–1959) – режиссер, доцент Института им. Гнесиных и ГИТИС'а. Он был выбран в качестве постановщика «Орестеи» Танеева в 1939 г. после отказа приглашавшегося же Юдиной В. Э. Мейерхольда, см. об этом в воспоминаниях М. В. Юдиной о Яворском.

⁷² Константин Михайлович Попов – режиссер, художественный руководитель Ансамбля Советской оперы ВТО.

⁷³ Всеволод Эмильевич Мейерхольд (1874–1940) – режиссер и актер, в 1920–1938 гг. возглавлял в Москве театр, носивший его имя. Подвергся шельмованию со стороны партийных органов и завистников от искусства во время начавшейся с середины 1930-х гг. компании против «формалистического» и «антинародного» искусства. Театр имени Мейерхольда был закрыт, сам режиссер арестован 20 июня 1939 г. и расстрелян 2 февраля 1940 г. В. Э. Мейерхольд был хорошо знаком с М. В. Юдиной, хотя встреч у них было немного, о них она пишет в своих воспоминаниях о Яворском.

⁷⁴ Зинаида Николаевна Райх (1894–1939) – актриса, жена В. Э. Мейерхольда, была убита 14 июля 1939 г. в своей квартире (после ареста мужа, убита скорее всего не без участия в этом преступлении органов НКВД).

⁷⁵ Назарий Григорьевич Райский (1876–1958) – певец (тенор), педагог, доктор искусствоведения. С 1900 г. пел во многих оперных театрах, а с 1909 г. выступал только как концертный певец, активный пропагандист новой камерно-вокальной музыки, чем и оказался близок М. В. Юдиной. В 1929–1933 гг. после увольнения из-за его нескрываемой религиозности из МГК, где был в 1921–1929 гг. проректором, работал в Тифлисской консерватории, здесь сдружился с М. В. Юдиной. После возвращения из Тифлиса снова в Московскую консерваторию до 1935 г. был директором ее Оперной студии, оказался свидетелем подготовки и постановки «Орестеи» в 1939 г.

⁷⁶ Генрих Густавович Нейгауз (1888–1964) – пианист, педагог, музыкальный писатель, в 1922–1964 гг. преподавал в МГК (с 1919 г. профессор, в 1935–1937 гг. ее директор), воспитал многих выдающихся музыкантов. С М. В. Юдиной был в дружеских отношениях. Она тепло относилась к нему, проявила свою обычную самоотверженность, когда в конце 1941 г. объявляла среди знакомых сбор продуктов для арестованного Г. Г. Нейгауза, находившегося в Лубянской тюрьме, см. об этом: Нейгауз М. Г. Допрос // МЖ. 2000. № 4. С. 40.

⁷⁷ Валентина Николаевна Шацкая (1882–1978) – пианистка, организатор детских музыкальных учреждений, была некоторое время после Г. Г. Нейгауза исполняющей обязанности директора МГК.

⁷⁸ АнатолийЛеонидович Доливо (Доливо-Соботницкий) (1893–1965) – певец (бас), педагог, теоретик вокального исполнительства, доктор искусствоведения, профессор МГК (в 1932 – 1943 гг. руководитель кафедры камерного пения, в 1954–1965 гг. зав. кафедрой сольного пения), создатель своей первоклассной школы камерного пения. «Орестея» в 1939 г. ставилась на его кафедре, поэтому успех постановки во многом зависел и от участия в ней студентов А. Л. Доливо.

⁷⁹ Иван Семенович Козловский (1900–1993) – певец (лирический тенор), солист Большого театра. В 1938 – 1941 гг. был художественным руководителем созданного им Ансамбля оперы, в котором, кроме других опер, поставил перед войной «Орфея и Эвридику» Глюка, о чем пишет М. В. Юдина. Ее он очень ценил, написал о ней воспоминания, см.: НС. Вып. 3. С. 50–51 (ранее: Невельский вестник, 1987, 18 октября).

⁸⁰ М. В. Юдина называет музыкантов – своих первых московских знакомых: Павел Александрович Ламм (1882–1951) – музыковед, текстолог, пианист; Александр Абрамович Крейн (1883–1951) – композитор и критик; Николай Яковлевич Мясковский (1881–1951) – композитор, критик, педагог, музыкально-общественный деятель; Максим Григорьевич Гýбе (1877 – 1965) – экономист, певец-любитель, друг Н. Я. Мясковского; Алиса Максимовна Шебалина (урожд. Губе) (1901– ? ) – врач, жена композитора В. Я. Шебалина; Лев Моисеевич Цейтлин (1881–1952) – скрипач, педагог, профессор МГК; Анатолий Николаевич Александров (1888–1982) – композитор, педагог, профессор МГК; Нина Георгиевна Александрова (урожд. Гейман) (1885–1964) – певица, педагог, профессор МГК.

⁸¹ М. В. Юдина пишет о друзьях петербургской юности: Герман Леопольдович Бик (1896–1936) – композитор и пианист, его жена: Вера Павловна Виноградова (1892– ? ) - разносторонний музыкант и композитор, умерла в Лондоне после войны.

⁸² Джордж (у М. В. Юдиной: Жорж) Баланчин (наст. имя и фамилия Георгий Мелитонович Баланчивадзе) (1904–1983) – балетмейстер, художественный руководитель труппы «Нью-Йорк Сити Балле», брат ученика М. В. Юдиной в ЛГК композитора А. М. Баланчивадзе. М. В. Юдина познакомилась с Дж Баланчиным в 1962 г. во время гастролей его коллектива в Москве, посещала концерта труппы, встречалась с Баланчиным, строила планы сотрудничества с ним – предлагала свои концепции для постановки им некоторых музыкальных произведений в ее сопровождении на рояле (ЗЗ вариации на тему Диабелли Бетховена, Соната для двух ф-но и ударных инструментов Бартока). Естественно, это был утопический проект.

⁸³ Э. А. Купер (1877–1960) – дирижер, композитор, педагог, организатор в 1921 г. ЛФ. Эмигрировал в 1924 г.

⁸⁴ Иван Васильевич Ершов (1867–1943) – певец (драматический тенор), педагог, солист Мариинского театра (Ленинградского театра оперы и балета), профессор ЛГК. Один из выдающихся исполнителей главных партий в музыкальных драмах Р. Вагнера. В ансамбле с М. В. Юдиной не выступал.

⁸⁵ А. А. Блок умер 7 августа 1921 г. Концерт, о котором пишет М. В. Юдина, состоялся в день похорон Блока 10 августа.

⁸⁶ О классных концертах В. Н. Дроздова и об участии в них М. В. Юдиной по материалам петроградской печати (1915–1917) см. в ст.: Кузнецов А. М. «Ковш душевной глуби» (Невель в жизни М. В. Юдиной) // НС. Вып. 2. С. 10–21.

⁸⁷ Семен Александрович Чернецкий (1881–1950) – композитор, военный дирижер, ученик Н. Н. Черепнина, педагог, с 1936 г. преподавал на военно-дирижерском факультете МГК.

⁸⁸ Александр Васильевич Гаук (1893–1963) – дирижер, педагог, ученик Н. Н. Черпнина, профессор ЛГК, руководил крупнейшими оркестрами страны. М. В. Юдина нередко выступала с ним, записала в 1944 г., в частности, Концерт № 23 Моцарта под его управлением для пластинок, затребованных И. В. Сталиным, о чем говорит Д. Д. Шостакович в воспоминаниях, записанных за ним С. М. Волковым (изданы за рубежом).

⁸⁹ Виктор Васильевич Великанов – дирижер, ученик Э. А. Купера.

⁹⁰ Сергей Витальевич Ельцин (1897–1970) – дирижер, ученик Э. А. Купера, с 1928 г. дирижер Ленинградского театра оперы и балета, главный дирижер – в 1953–1956 гг.

⁹¹ Екатерина Николаевна Драгунова-Беккер (1901–1964) – языковед, доцент Института восточных языков при МГУ, подруга М. В. Юдиной по Петроградскому университету, слушательница ее концертов. М. В. Юдина иначе ее не называла, как «великий, гениальный лингвист».

⁹² Александр Александрович Драгунов (1900–1955) – языковед, китаист и тибетолог, муж Е. Н. Драгуновой-Беккер.

⁹³ Цитата из сонета И. В. Гёте «Природа и Искусство» (1800), у Гёте: zeigt sich, а не kennt sich. «Лишь в чувстве меры мастерство приметно» (перевод М. Розанова).

⁹⁴ Ср. этот эпизод с его изложением в воспоминаниях М. В. Юдиной «Февральская революция и Курсы Лесгафта…».

⁹⁵ Иосиф Юльевич Ахрон (1886–1943) – скрипач, композитор, ученик Л. С. Ауэра, брал уроки композиции у А. К. Лядова, написал много инструментальной и вокальной музыки, вовсе нам неизвестной. С 1922 г. жил в эмиграции, умер в США.

⁹⁶ «Волшебный рог мальчика» (нем.) – сборник немецких народных песен, записанных поэтами-романтиками К. Брентано и И. фон Арнимом (1805). Возможно,

М. В. Юдина имеет в виду его музыкальное воплощение – вокальные циклы Г. Малера «12 песен из «Волшебного рога мальчика» (1892–1895) и «Семь песен последних лет» (1899–1903) и другие песни Малера.

⁹⁷ «Сущностями» (нем.).

⁹⁸ Слова из маленькой трагедии А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери» (1830).

⁹⁹ Цитата из стихотворения Б. Л. Пастернака «Клеветникам» из книги «Темы и вариации» (1916–1922).

¹⁰⁰ Аллюзия на стихотворение А. С. Пушкина «Телега жизни» (1824).

¹⁰¹ Слова А. А. Блока из статьи «Об Исторических картинах» (1920).

¹⁰² Анна Сергеевна Ругевич (урожд. Ребезова) (1887–1958) – врач-инфекционист, пожизнененный друг М. В. Юдиной с начала 1920-х гг., когда они познакомились, посещая одновременно собрания кружка «Воскресенье». В перечне своих документов, сданных в архив в середине 1960-х гг. (среди них были письма А. С. Ругевич), М. В. Юдина называет ее «идеальнейшей личностью» (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 1, ед. хр. 15, л. 33). Об А. С. Ругевич см. подробно в воспоминаниях М. Ф. Андреевой и А. Ф. Можанской о М. В Юдиной (ЛБЛ. С. 642–657) и в ст.: Можанская А. Судьба потомков Антона Рубинштейна // МЖ. 1994. № 11-12. С. 51–54.

¹⁰³ «Высокая болезнь» (1923–1928) – поэма Б. Л. Пастернака.

¹⁰⁴ Борис Владимирович Асафьев (1884–1949) – музыковед, композитор, педагог, профессор ЛГК, академик АН СССР. Иван Иванович Соллертинский (1902–1944) – музыковед, литературовед, театровед, педагог, профессор ЛГК.

¹⁰⁵ Степан Степанович Митусов (1878–1942) – пианист, поэт, художник, близкий друг молодости И. Ф. Стравинского, автор либретто его первой оперы «Соловей» (1908–1914). О нем см. в изд.: Стравинский И. Ф. Переписка с русскими корреспондентами. Материалы к биографии. Т. I: 1882–1912 / Редактор-составитель, автор комментариев

В. П. Варунц. М.: Композитор, 1998.

¹⁰⁶ Росвита (Гросвита, Хросвита) (ок. 935–1002) – немецкая писательница, монахиня Гандерсхеймского монастыря, позже его аббатиса, писала латинские духовные стихи, прозу, драмы, до сих пор не изданные на русском языке.

¹⁰⁷ Мотив «дружбы», «дружбы до гроба» пронизывает все воспоминания М. В. Юдиной.

¹⁰⁸ Георгий Клеменц (1903– ? ) – пианист, учился в ЛГК у Л. В. Николаева, друг молодости Д. Д. Шостаковича.

¹⁰⁹ Даниил Александрович Амфитеатров (1901–1983) – композитор и дирижер, с 1939 г. жил в США, писал главным образом музыку для кино. Сын беллетриста-эмигранта Александра Валентиновича Амфитеатрова (1862–1938).

¹¹⁰ Зинаида Петровна Юрьевская (1892–1952) – певица, эмигрировала в 1922 г.

¹¹¹ Николай Андреевич Орлов (1892–1964) – пианист, ученик К. А. Киппа и К. Н. Игумнова, профессор Московской консерватории. В 1922 г. эмигрировал, много концертировал, получил широкую европейскую известность, в частности, как исполнитель музыки Шопена. Его архивные записи впервые прозвучали у нас на музыкальном радио «Орфей» в 2006 г. в передаче, подготовленной пианистом В. Э. Троппом.

¹¹² Г. Л. Бик выступал с концертами в Ленинграде в начале 1926 г.