Однажды, летом 1940 г. (вероятно): едучи к Заболоцким для работы с Николаем Алексеевичем над переводами наших текстов «Песен Шуберта»2
[ – т<о> е<сть> Николай Алексеевич = творец, я, = увы – редактор (неизбежный!!)] – встретила я в «Киевском» метро Генриха Густавовича Нейгауза; он – как всегда – приветлив, радужно настроен, весь искрится, пенится, как ручей в горах.
– «А Вы тоже к Пастернакам?» – На сей раз нет, – говорю, – к Заболоцким. – «А! Вы дружите? Это хорошо!» – Дружу – не дружу, – говорю, – не знаю, но вот – тема имеется изрядная – Песни Шуберта. – «Песни Шуберта?! И Вы их издаете, редактируете? Прелесть! Молодчина! И Борис будет участвовать?!» – А то как же, согласие имею! –
Мы уже у перрона, я направляюсь к электричке, у Генриха Густавовича еще какие-то комиссии; вдруг он хватает меня за рукав: «Дорогая – вот что важно! За это ведь и деньги хорошо платят? Знаете ли Вы, что приехала Цветаева и без работы? Дайте, дайте ей работу, дайте эти Ваши переводы!» – Буду счастлива, – на ходу кричу я и вскакиваю в тронувшийся поездочек (не хочется опаздывать, Заболоцкий человек точный и строгий!).
И вот, через 2–3 дня, запасшись адресом, с трепетом направляюсь я к незнакомой мне и прославленной поэтессе. (Я уже знала о ее возвращении в Россию от чудесного человека (ныне Покойной) Нины Павловны Збруевой, проживавшей – как обычно – летом в «Песках» по Казанской железной дороге, на берегу Москва-реки. Жили там и Шервинские, Сергей Васильевич и Елена Владимировна3, отличавшиеся исключительным гостеприимством и радушием, они и пригласили Цветаеву Марину Ивановну; поблизости, там же, имелись летом и Кочетковы Александр Сергеич и Нина Григорьевна. (И многократно и подолгу гостила у Шервинских и Анна Андреевна Ахматова). Итак, я не только не была знакома с Цветаевой–человеком, но и поэзию ее, увы, в ту пору знала мало; я ведь – петербуржанка, ленинградка, до революции в Москве не бывавшая; (не считая – в детстве, с Покойной дорогой мамой, – помню мой ужас, что под Неглинной улицей, тогда «Проспектом», протекала речка «Неглинка»…) – и росла я больше в среде науки, нежели поэзии, не «совалась» в иные миры, кроме музыки, университета и церкви; лишь позднее – Поэзия стала моей «второй натурой»).
– Итак, иду к Цветаевой с мыслями о Пастернаке, о «Марии Ильиной» в «Спекторском», готовлюсь к встрече… Темноватая мансарда, нескладная лестница к ней; сразу охватывает атмосфера щемящей печали, неустроенности, катастрофичности… Отчужденное взаимное приветствие. Вижу пожилую, надломленную, мне непонятную женщину, стараюсь быть почтительной, учтивой, любезной. Вероятно, – по своему легкомыслию не узрела в Цветаевой тогда – «Куманскую Сивиллу»4 – или «женщину Плутарха»5… Сажусь на кончик стула, показываю Шуберта…
«Если уж – то только Гёте», – сурово говорит Цветаева. – О, конечно, это самое прекрасное, – отвечаю я и предлагаю «Песни Миньоны» и «Арфиста» из «Вильгельма Мейстера» – для начала. Она рассеянно соглашается, я спешу уйти… Из какой-то двери выходит сын ее, юноша–красавец6…
– Мне бы к ногам ее броситься, целовать ее руки, облить их слезами, горячими, горючими, предложить ей взять на себя то или иное бремя… [Трудно мне самой понять, почему была я так замкнута и даже как будто равнодушна... Отчасти, быть может, – потому что на моих плечах тогда много лежало человеческих судеб, – старые, малые, больные, сорванные войною со своих гнезд, всех прокормить, всех достичь, обо всех подумать... А раньше – ссылки...]. Но – как известно, – «самооправдание – плохой советчик» – и оправдываться ни к чему: то был грех недостатка любви. Любовь, идущая от Бесконечности Божией Любви – беспредельно расширяет ограниченные человеческие возможности!.. А также – ошибки моего поведения тогда, объяснимые и недостатком литературной культуры; я Цветаеву тогда мало знала. Позже, вчитавшись в ее стихи, я поняла, что они «не мои», но давать характеристику великому Поэту, конечно, не считаю возможным. [Для меня, однако, Поэзия не может быть столь откровенной, где и в тиши слышатся громкие голоса, а уж если не в тиши!.. что сказать на эту окраску...] И вся роскошная новизна, блистательное сверкание формы, виртуозное решение задач ритма – я их зрю воочию, постигаю, вернее, дивлюсь тому, как все это построено, математически точно повисает в пространстве и не рушится… Но… не о том скорбит душа, не того жаждет дух… Сочетание могучего интеллекта с земляной, неукротимой силой, именно и заведомо неукротимой! – Мне не дано понять композиции сего синтеза поэзии Цветаевой и, вероятно, вина сего непонимания во мне, а конечно, вовсе не в прославленной поэзии самой7.
Иное – для меня – ее проза и ее жизнь. В прозе – дух ее свободен, не о себе говорит она, тут она грандиозна. На коленях я преклоняюсь пред силой ее Прозы и Крестным Путем ее жизни, ее жития.
_______________
С русскими текстами Песен Шуберта, однако, ничего, ровным счетом ничего, не вышло. Придя – в назначенное Мариной Ивановной Цветаевой время, я нашла ее еще более погруженной в себя, свою грозную судьбу, как бы на границе выносимого и невыносимого страдания.
Я робко попросила показать мне тексты, имея с собой, разумеется, сборники Песен. Увы… все самое замечательное, «Песни Арфиста», несколько «Песен Миньоны» – все не заключало в себе никакой эквиритмичности и ни в какой степени не могло быть спето в музыке Шуберта8. Я тихо, едва осмелившись, сказала Поэту, что вот это – мол, так, а это – эдак, что – мол, Заболоцкий соглашался с неизбежностью музыкальной редакции, что незачем спешить, что я все устрою, как ей удобно, что выхлопочу аванс в издательстве и тому подобное. Но она меня уже не слушала. Сознание своей мощи, своей правоты (возможно, не в данном конкретном случае, а вообще перед оскорблявшим ее в целом – миром, людьми, историей, злыми силами) заслонило перед ее пламенеющим взором, перед ее страдальческой сутью всю какую-то «мелочь» – меня, издательства, работу поперек вдохновения и… даже Шуберта, который тоже не шибко сладко прошел свой жизненный путь, – она наотрез отказалась от всей работы в целом. Я почтительно простилась и ушла, как побитая собака… Потом все мы узнали, что случилось…
И снова – «конец – молчание»9.
И молитва о ней.
Всё.
<Лето 1966>
Публикация и примечания А.М.Кузнецова.
НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 4, ед. хр. 2, лл. 6–15. Написаны эти воспоминания летом 1966 г., когда М. В. Юдина завершала свой «шубертовский» цикл воспоминаний («Создание сборника песен Шуберта»). Возможно, это был последний фрагмент в цикле, работа над которым могла быть стимулирована и А. И. Цветаевой, обращавшейся тогда к М. В. Юдиной с просьбой рассказать ей о встрече с сестрой и посещавшей пианистку с этой целью (см.: Цветаева А. И. Неисчерпаемое. М.: Отечество, 1992. С. 251–253).
Опубликовано: МЖ. 1992. № 7-8. с. 21 (публикация Г. Ганзбурга), под названием «Несколько слов о великом поэте»; ЛБЛ. С. 163–165; Воспоминания о Марине Цветаевой / Сост. Л. А. Мнухин, Л. М. Турчинский. М.: Сов. писатель, 1992. С. 576–578 (название из МЖ); Марина Ивановна Цветаева в воспоминаниях современников. Возвращение на родину / Сост. Л. А. Мнухин, Л. М. Турчинский. М.: Аграф, 2002. С. 265–268 (название из МЖ); Вы спасетесь. С. 161–163 (в этом издании воспоминания напечатаны по автографу из архива М. В. Юдиной в НИОР РГБ). Все квадратные скобки в тексте М. В. Юдиной.
1 Марина Ивановна Цветаева (1894–1941) – поэт, прозаик, эссеист. Эмигрировала в 1922 г., вернулась в СССР в 1939 г. Не выдежав испытаний – был арестован (затем расстрелян) ранее вернувшийся из Франции муж, С. Я. Эфрон, и арестованы сестра и дочь, – повесилась в Елабуге, где оказалась после начала войны, эвакуировавшись сначала в Чистополь.
2 Здесь речь идет явно не о 1940 годе, а о 1941-м и не о Н. А. Заболоцком, находившемся тогда в заключении, а в Переделкине появившемся лишь после войны. М. В. Юдина перед войной ездила в Переделкино к Пастернаку. Возможно, что в памяти М. В. Юдиной отложились две встречи с Г. Г. Нейгаузом (см. в тексте) – довоенная, когда Нейгауз мог рассказать ей о положении Цветаевой со слов Б. Л. Пастернака, и после войны, когда она ездила к Н. А. Заболоцкому, жившему на даче В. П. Ильенкова в Переделкине.
3 Сергей Васильевич Шервинский (1892–1991) – писатель, переводчик. Елена Владимировна Шервинская – его жена.
4 Куманская (Кумская) сивилла – одна из двенадцати сивилл, наиболее известная прорицательница из итальянского г. Кумы (VIII в. до н. э.). Собрала свои предсказания в знаменитые Сивиллины книги, служившие для официальных гаданий (частично сохранились до наших дней).
5 Имеются в виду героические женские образы в биографическом сочинении греческого историка Плутарха (ок. 45 – ок. 127) «Сравнительные жизнеописания» (выдающихся греков и римлян).
6 Георгий (домашнее имя Мур) Сергеевич Эфрон (1925–1944) – сын М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрона, студент Литературного института, погиб на фронте.
7 Ср. высказывание М. В. Юдиной о поэзии М. М. Цветаевой в письме к П. П. Сувчинскому от 5 ноября 1961 г.: «Это – не “моя” поэзия, хоть и безмерно талантливая, новаторская и поэтесса достойна величайшего уважения и сочувствия… Но все идет в FFF и весь мир перед нею виноват (еще до страшной ее судьбы), мне все это – чужое… <Мандельштам> вот это поэт – “мой”» (архив A. M. Кузнецова).
8 Первая песнь Арфиста из романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» в переводе М. И. Цветаевой впервые опубликована в изд.: Просто сердце. Стихи зарубежных поэтов в переводах Марины Цветаевой / Сост. А. С. Эфрон, А. А. Саакянц. М.: Прогресс, 1967. С. 32.
9 Слова Гамлета из трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский» в измененном М. В. Юдиной переводе Б. Л. Пастернака. См. примеч. 34 к воспоминаниям М. В. Юдиной «Алексей Максимович Горький».
