(1929–1941. Ленинград – Москва )
Статья написана по заказу издательства «Советский Композитор» для напечатания 2-ой (более полной) редакции I-го тома «Воспоминаний и статей» о Болеславе Леопольдовиче; в эту вторую редакцию входит и обширная Переписка, собранная Кашперовым1, который, увы, недавно скончался.
О Льве Платоновиче Карсавине я писать не могу, я не историк. Я могу много о нем рассказать, но лучше скажут те другие, еще они живы и действенны.
Но после университетских петроградских лет1, после его высылки за границу (вернее, – изгнания), – через 26 лет я пришла к нему, нет, – примчалась! – в августе 1948-го года в Вильнюсе2, где он тогда жил – тоже в Университете, был любимым и почитаемым профессором и директором Музея Изобразительных искусств3; там, в музее, висел и его портрет (в настоящий момент – как ни странно – забыла – кем созданный – рисунок) с общеизвестным и поразительным его сходством с Владимиром Соловьевым4.
Вероятно я недостойна писать об отце Павле, но необходимо свидетельствовать о том, до какой мощи гениальности, до какой широты Всеобъемлющей Мудрости, до каких высот Познания, Прозрения и Высказывания и до каких пределов беспредельного Терпения и Смирения – Богом дано дойти человеку, если человек <пропуск в рукописи> смертных мук, в венце тягчайших испытаний – <способен ?> излучать терпение и незлобие.
Мы, ленинградцы – северные люди, северные души, ни на что в мире свою столицу не променяем… Иной раз, мы, – «московские ленинградцы» – завеивались, однако, и за Ленинград, в старый город Сердоболь, с его задушевным именем (теперь, по-карельски, Сортавала), – тряслись на грузовой машине 17 километров до так называемой «дачи Маннергейма», на берегу некоей бухточки Ладожского озера, где обосновался «Дом творчества» Ленинградского союза композиторов… И меня однажды (а потом и вторично) занесло в сию обитель2:
Я знаю лишь один путь к Богу: чрез искусство.
Я не утверждаю, что мой путь универсальный, я знаю, что есть и другие дороги. Но чувствую, что мне доступен лишь этот; все божественное, духовное, впервые явилось мне чрез искусство, чрез одну ветвь его – музыку. Это мое призвание! Я верю в него и в свою силу в нем. Я должна вечно и неизменно идти по пути духовных созерцаний, собирать себя для просветления, которое придет однажды. В этом смысл моей жизни здесь; я – звено в цепи искусства.
Автор аннотации в основном обращается к воображению слушателя, к работе его собственной, активной фантазии.
Слушание музыки не есть удовольствие. Оно является ответом на грандиозный труд композитора и чрезвычайно ответственный труд художника-исполнителя2.
(К шестидесятилетию композитора)
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить.
Тютчев
Дмитрий Дмитриевич Шостакович, будучи творцом всемирного диапазона, масштаба и значения, является тем не менее, однако, композитором и человеком глубоко русским. Возможно, осознание присутствия в нем целого ряда начал и качеств, присущих основам русской культуры, роднящих его с Андреем Рублевым, Пушкиным, Достоевским и Лениным, и дает нам отчасти некоторый ключ к постижению его творчества и жизненного пути.Памяти Покойной сестры моей
Анны Вениаминовны1
Художник верит в будущее,
потому что живет в нем.
М. Мусоргский2
«Картинки с выставки» Мусоргского (1874) – сочинение удивительное, величественное, непревзойденно оригинальное, гениальное. И – как всякое открытие – в искусстве или науке, – синтезируя все наиболее ценное и истинное в прошлом, оно не только глядит в будущее, не только живет в нем, но и упирается в Вечность.
Родилась в августе 1899 г.1 в г. Невеле, ныне Калининской области, в семье земского врача, впоследствии Героя Труда. Музыкальное образование получила в Ленинградской (тогда Петроградской) консерватории, поступив в 1913 году в класс ф<ортепиа>но Анны Николаевны Есиповой2, а после ее смерти занималась у проф<ессора> В. Н. Дроздова3. В 1915 г. поступила в класс спец<иальной> теории композиции и дирижерского искусства и занималась у проф<ессора> Максимилиана Штейнберга, Н. Н. Черепнина, Эмиля Купера, Иосифа Витоля4, также по классу органа у проф<ессора> Ванадзина5 и впоследствии И. А. Браудо6. (Дальше)
Вокруг личности Марии Вениаминовны Юдиной при жизни и после смерти распространялись легенды о ее чудачествах, о странностях характера. Она действительно не была похожа на других. Но все, что она думала, что говорила и что делала, было настолько органично, настолько вытекало из ее волевого характера, что ни о каком чудачестве и помыслить было невозможно. Она была цельной и ясной личностью, без всяких непредсказуемых для нее поступков. Все, что она делала, было ей позволено.
