Однажды, летом 1940 г. (вероятно): едучи к Заболоцким для работы с Николаем Алексеевичем над переводами наших текстов «Песен Шуберта»2
[ – т<о> е<сть> Николай Алексеевич = творец, я, = увы – редактор (неизбежный!!)] – встретила я в «Киевском» метро Генриха Густавовича Нейгауза; он – как всегда – приветлив, радужно настроен, весь искрится, пенится, как ручей в горах.
– «А Вы тоже к Пастернакам?» – На сей раз нет, – говорю, – к Заболоцким. (Дальше)
Алексей Максимович Горький преисполнен был доброты. И, возможно, в каждом человеке, великом и малом, в творце исторических ценностей духовной и материальной культуры или в том, кому дано лишь воспринять таковые, – качество это и есть основное и главное – любовь к людям. Но не только к людям; также и к зверям, лесам, лугам, полям, цветам, к водам текучим, бегущим и замкнуто лежащим, ко всему мирозданью в его красе и величии и в его мельчайших дивных подробностях.
В течение многих лет музицируя с различными (как теперь принято выражаться) вокалистами, выступая с ними в различных концертах в качестве руководителя и концертмейстера, ведя многие годы в Московской консерватории и в Музыкальном педагогическом институте им. Гнесиных класс камерного пения, в заочном институте, вернее, в Институте повышения квалификации педагогов – читая курс вокальной литературы, изучая таковую, – я многократно поражена была несовершенством текста вокальных произведений, не говоря уже о непосредственно русских текстах, в частности, у Чайковского и Рахманинова (Ратгауз, Апухтин, Галина!..1). Особенно огорчительными явились переводы романсов и песен Шумана; почти полностью отсутствовали переводы современной вокальной – замечательной – литературы, немецкой, французской, польской и т. д., отсутствовали и баллады Карла Лёве2 и т. д.
Трудно и ответственно писать о замечательном музыканте, завершившем свой земной путь.
Всегда кажется нашему близорукому духовному взору, что еще и то и это мы могли бы услышать в исполнении вдохновенного артиста, высказать ему еще и еще свои восторги и свою благодарность: кажется, что он мог исцелиться от, по сути дела, неисцелимого постигшего его недуга, мог бы предаться тихому и мирному отдыху, мог бы вновь обрести творческие силы, выраженные физически, ибо внутренние-то силы его ведь не покидали. Да, все эти домыслы наши являются наивным детским лепетом пред лицом Вечности, в коей нам остается мыслить теперь его светлый облик. И – как бывает почти всегда – кончина, смерть открывают как бы «вертикаль» ушедшего человека, его единое звучание, ибо все земное уже свершено, а не развертывается в разнообразнейшем пересечении динамики жизни во времени.
(1929–1941. Ленинград – Москва )
Статья написана по заказу издательства «Советский Композитор» для напечатания 2-ой (более полной) редакции I-го тома «Воспоминаний и статей» о Болеславе Леопольдовиче; в эту вторую редакцию входит и обширная Переписка, собранная Кашперовым1, который, увы, недавно скончался.
О Льве Платоновиче Карсавине я писать не могу, я не историк. Я могу много о нем рассказать, но лучше скажут те другие, еще они живы и действенны.
Но после университетских петроградских лет1, после его высылки за границу (вернее, – изгнания), – через 26 лет я пришла к нему, нет, – примчалась! – в августе 1948-го года в Вильнюсе2, где он тогда жил – тоже в Университете, был любимым и почитаемым профессором и директором Музея Изобразительных искусств3; там, в музее, висел и его портрет (в настоящий момент – как ни странно – забыла – кем созданный – рисунок) с общеизвестным и поразительным его сходством с Владимиром Соловьевым4.
Вероятно я недостойна писать об отце Павле, но необходимо свидетельствовать о том, до какой мощи гениальности, до какой широты Всеобъемлющей Мудрости, до каких высот Познания, Прозрения и Высказывания и до каких пределов беспредельного Терпения и Смирения – Богом дано дойти человеку, если человек <пропуск в рукописи> смертных мук, в венце тягчайших испытаний – <способен ?> излучать терпение и незлобие.
Мы, ленинградцы – северные люди, северные души, ни на что в мире свою столицу не променяем… Иной раз, мы, – «московские ленинградцы» – завеивались, однако, и за Ленинград, в старый город Сердоболь, с его задушевным именем (теперь, по-карельски, Сортавала), – тряслись на грузовой машине 17 километров до так называемой «дачи Маннергейма», на берегу некоей бухточки Ладожского озера, где обосновался «Дом творчества» Ленинградского союза композиторов… И меня однажды (а потом и вторично) занесло в сию обитель2:
Я знаю лишь один путь к Богу: чрез искусство.
Я не утверждаю, что мой путь универсальный, я знаю, что есть и другие дороги. Но чувствую, что мне доступен лишь этот; все божественное, духовное, впервые явилось мне чрез искусство, чрез одну ветвь его – музыку. Это мое призвание! Я верю в него и в свою силу в нем. Я должна вечно и неизменно идти по пути духовных созерцаний, собирать себя для просветления, которое придет однажды. В этом смысл моей жизни здесь; я – звено в цепи искусства.
Автор аннотации в основном обращается к воображению слушателя, к работе его собственной, активной фантазии.
Слушание музыки не есть удовольствие. Оно является ответом на грандиозный труд композитора и чрезвычайно ответственный труд художника-исполнителя2.
