Мария Юдина

В течение многих лет музицируя с различными (как теперь принято выражаться) вокалистами, выступая с ними в различных концертах в качестве руководителя и концертмейстера, ведя многие годы в Московской консерватории и в Музыкальном педагогическом институте им. Гнесиных класс камерного пения, в заочном институте, вернее, в Институте повышения квалификации педагогов – читая курс вокальной литературы, изучая таковую, – я многократно поражена была несовершенством текста вокальных произведений, не говоря уже о непосредственно русских текстах, в частности, у Чайковского и Рахманинова (Ратгауз, Апухтин, Галина!..¹). Особенно огорчительными явились переводы романсов и песен Шумана; почти полностью отсутствовали переводы современной вокальной – замечательной – литературы, немецкой, французской, польской и т. д., отсутствовали и баллады Карла Лёве² и т. д.

Вот я и взялась за эту тему. Ранее меня, как известно, были изданы замечательным художником-вокалистом профессором Анатолием Леонидовичем Доливо – сборники песен Бетховена в превосходных переводах Андрея Глобы³. И еще «Зимний путь» Шуберта и «Лебединая песнь» его же – первый цикл – тексты Вильгельма Мюллера⁴, второй (в основном) Генриха Гейне в великолепных переводах С. Заяицкого⁵; как известно – Заяицкий – инженер, не только поэт-переводчик, погибший в ссылке. Еще следует добавить, что «Лебединая песнь» – не цикл, а «посмертные» песни Шуберта. Еще до замысла об издании сборника песен и его осуществления, работая как профессор класса камерного пения в кафедре А. Л. Доливо, я имела поддержку одного из заместителей директора МГК по административно-финансовой части, бывшего нашего посланника в Китае, глубоко культурного человека (фамилию забыла, впишем позже), сразу понявшего суть дела, а в Институте повышения квалификации легко было работать с директрисой такового Тамарой Львовной Беркман⁶; что это значит? Весьма простая истина, что надлежит платить поэтам-переводчикам, дабы петь не «самодельные», «кустарные» тексты, а поэзию.

Общеизвестно, что культура поэтического перевода в СССР чрезвычайно высока. Я не считаю, что обязательно надо петь в подлинниках. Пламенно любя и боготворя русскую поэзию всех веков (включая нетленную красоту церковнославянских песнопений), я хочу слышать у Шуберта, Брамса, Малера, а также у Иоганна Себастьяна Баха Русское Слово… Ведь читаем (и играем на сцене) мы Шекспира в переводах Пастернака, Лозинского⁷ и так далее… Этот «Русский текст» и дает вокальной литературе ее зримую, ощутимую, слышимую Всемирность и Вечность.

Я проходила со своими студентами все наиболее прекрасное из вокальной литературы XVIII, XIX и XX веков, и, разумеется, нами было «охвачено» и великолепие русской вокальной литературы. Далее – обратно в глубь веков к латинской и греческой литературе мы тогда не успели двинуться. Мы занимались кантатами И. С. Баха, балладами Карла Лёве и Шуберта, разными другими балладами, русскими и советскими композиторами, Шубертом, Брамсом, народной песнью. Давали в Институте Гнесиных тематические концерты, весьма посещаемые; я всегда перед ними читала длинные доклады на данную тему. Дважды приглашала специалистов перед вечерами «Романсы и песни на тексты Пушкина» – Николая Павловича Анциферова⁸ и Сергея Михайловича Бонди⁹. Однажды для расширения поэтико-познавательной стороны всех участников вообще пригласила на открытую лекцию «Баллада и ее особенности» Михаила Михайловича Бахтина (какой это был праздник!); сама много занималась «Балладой» как жанром. В годы 38–46 (приблизительно), ибо ведь в это время и война все затмила и некие иные события, моими переводчиками были поэты Евгений Иванович Редин¹⁰ (автор стихотворных сказок «Царевна-Лягушка» и <оставлено место в рукописи>), Александр Сергеевич Кочетков, Евгения Николаевна Бирукова, Надежда Александровна Павлович¹¹. В открытых концертах были проведены темы: 1) Пушкин в вокальной музыке, 2) Лермонтов – также, 3) Романсы советских композиторов, 4) Обработки народной песни, 5) Баллада, 6) Шуберт, 7) И. С. Бах, 8) Бетховен и Мусоргский, 9) Глинка, Даргомыжский, Римский-Корсаков, Чайковский. Все это почти всегда было повторено и по Радио, наш класс стал весьма популярен; из него вышли солист Большого театра Евгений Белов¹², солисты опер на периферии Владимир Дубовик, Ионас Капланас, Татьяна Попова¹³ и другие. Превосходно пели с нами артисты хора А. В. Свешникова – Глеб Саввин и Татьяна Благосклонова¹⁴, а Саввин давал и сольные вечера со мною, и все они систематически пели на вечерах памяти Болеслава Леопольдовича Яворского в Музее А. Н. Скрябина и в Клину, в Музее П. И. Чайковского.

И от нас в Институте Гнесиных постепенно пытались избавиться. Неразумно, конечно… Стоя на позициях «правдолюбия» (без кавычек), я намеренно не касаюсь тематики причин «изживания» меня как человека, не скрывающего своей церковности и весьма популярного среди студентов… («Ревность» тоже.) Покушались на И. С. Баха; однажды был вечер Баха и один слушатель – приезжий врач – поражен был – «как это возможно всё это теперь слышать», сказав: «кто я, где я, почему я?» – сказал радостно. Но ножи на нас уже точились. На вечере русского романса – самого – я бы сказала – обыденного (в тот год «звезды» кончились уже, а «новички» еще не оперились!) нам попало: «Вы даете вещи из загробного мира» – было мне сказано дирекцией. Глинка–Шиллер: «Голос с того света»¹⁵ – загробная жизнь в раю. Чайковский–Лермонтов – «Любовь мертвеца»¹⁶ – загробная жизнь в аду. И был еще некий криминал – сейчас не могу вспомнить, какой романс – «загробная жизнь вообще»… – «А что такое «загробная жизнь вообще?» – удерживаясь от иронии, спросила я и, не получив ответа, поняла, что моя «песенка на вокальном факультете спета», и знала, что это готовится давно, ибо я ранее стремилась поставить фрагменты из «Страстей по Матфею» И. С. Баха и вместо содействия сему наиважнейшему делу, получила лишь одни, одни нарочитые помехи… Вот так.

В Шуберте нам мешали меньше; мы много пели по радио и дали «пышный» и многолюднейший концерт с моим вступительным докладом в Музее музыкальной культуры, в круглом зале на хорах Большого зала МГК¹⁷. Так постепенно и кристаллизовалась необходимость издать сборник песен <Шуберта>, где не только музыка сама выше всяких похвал и оценок, но и текст. Естественно, я и обратилась к дорогому Борису Леонидовичу Пастернаку, с кем имела счастье, великое счастье состоять в пожизненной дружбе (а теперь – в дружбе с его семьей). Борис Леонидович согласился легко и просто, открыто, отрадно, как он всегда совершал все земное, что не затрагивало его неких сокровенных личных душевных или духовных путей; однако он уже отдавал основные свои силы роману «Доктор Живаго» и сказал, что нового для меня переводить не станет, а мы, мол, посмотрим, что может подойти к Шуберту эквиритмически из уже им созданного; вот мы и выбрали: Миньону – «An Mignon», «Короля в Фуле» и одну из «Песен арфиста»¹⁸. Эта «Песнь арфиста» по музыке и стихам Пастернака есть одно из главных украшений сего сборника. Другое мы не брали. Эквиритмическая работа над текстом слишком оказалась бы именно в этот период времени трудоемкой для Бориса Леонидовича.

Однажды я приехала к ним в Переделкино для этой работы; был тот самый воспетый им сказочный июль, все были в сборе и здоровы; гостила – дорогой их друг – грелась около Пастернаковой теплоты и гостеприимства его дома – трагическая, но мужественная Нина Александровна Табидзе¹⁹; я привезла какие-то конфеты и какое-то вино; мне было сказано, что я в вине ничего не понимаю, что и соответствует истине, однако его выпили. Сияло солнце, потом пламенел закат, мы какое-то время немного поработали с поэтом, засиделись за полночь; меня положили на застекленной террасе, откуда, как известно, видать кладбище… Как мог бы жить человек с открытым будущим?.. Кто бы мог думать, что здесь и упокоится прах его?! Вскоре Борис Леонидович приехал в город ко мне, и мы всё тихо и мирно отработали.

С Николаем Алексеевичем Заболоцким работа эта была труднее, объемистее, насыщеннее, разнообразнее, дольше. Все мы, друзья и читатели, встречали его торжественно и пламенно, когда он сразу по приезде, по возвращении из ссылки, читал свое – не могу выразиться иначе – гениальное «Переложение», нет – «Пересочинение», «Перепоэзию»! – «Слово о полку Игореве». Тогда в доме Литераторов, в Москве на улице Воровского. «Литературная газета» 9 марта 1946 года свидетельствует об этом замечательном вечере: «Спор между поэтами и текстологами о правах и обязанностях поэта-переводчика разгорелся на вечере Н. Заболоцкого, прочитавшего 4 марта в Московском клубе писателей свой новый перевод «Слово о полку Игореве».

– Я не ученый, а художник, – предварил свое чтение Н. Заболоцкий, – и перевод мой не претендует на научную точность. Я стремился к тому, чтобы он легко запоминался, но в то же время я не хотел бы, чтобы он был воспринят как вольное переложение «Слова».

Если художника следует судить по тем законам, какие он сам себе ставит, то надо сказать, что Н. Заболоцкий со своей творческой задачей справился успешно, – таково было мнение В. Шкловского, А. Коваленкова, Г. Гуковского, В. Дынник, П. Антокольского, Н. Чуковского²⁰. Они считают большой заслугой автора легкость, доступность его поэтического перевода бессмертного памятника русского эпоса.

– Это прекрасная интерпретация памятника русской культуры средствами нового художественного выражения, – сказал П. Антокольский, – вместе с тем для Заболоцкого это принципиальная и последовательная работа, отправной точкой которой следует считать его вольный перевод Руставели».

Я в то время еще не принадлежала к числу друзей, я была просто читатель. Я написала ему потом хвалебную записку о транскрипции «Слово о полку Игореве» и вообще приветствовала его возвращение. Николай Алексеевич сразу мне ответил – тоже кратким и милым письмом, благодарил меня, выразившись, что я – «читательница взыскательная» и что он слыхал обо мне от Даниила Хармса²¹ еще в Ленинграде…

Итак, после краткого обмена письмами после «Слова о полку Игореве», через некоторое время я предложила Заболоцкому принять участие в создании русских текстов песен Шуберта. Это было летом 1947 года²². Заболоцкие жили тогда в том же писательском городке Переделкина, на даче В. П. Ильенкова²³; с трепетом направилась я к поэту, еще не зная, как буду встречена… Но получилось легко и отрадно: Николай Алексеевич был перед домом во дворе, вернее, на опушке леса, колол дрова, около него были и симпатичные дети. – «Вот Никита, вот Наташа»… – представил он их мне; дети были среднего школьного возраста. Николай Алексеевич рассказал, как далеко – по другую сторону железной дороги – находится школа, как трудно порою в любую погоду путешествовать им туда и обратно; но ведь общеизвестно, что Николай Алексеевич никогда ни на что не жаловался – то была лишь констатация; я посидела на пенечке, пока убрали дрова, мы пошли в его рабочую комнату, наверх, я рассказала ему подробнее о своем предложении, он охотно согласился. Николай Алексеевич любил музыку, симфоническую, ораториальную… Конструктивно, теоретически мало ее знал, и мне на некоторое время пришлось взять на себя роль «учителя»; обоим нам было весело – мне объяснять, ему познавать.

– «Вот долгий слог, а вот короткий» (Борис Пастернак «Дрозды»), – говорила я, – вот в этих долгих и коротких-то «зарыта собака» эквиритмического перевода…» Николай Алексеевич быстро ориентировался в тайнах ритма, несколько наших собеседований дали ему полную свободу построения. Пришла я тогда к нему в середине лета, потом уехала в Литву, оттуда направилась в Ленинград, и наши встречи, вернее, занятия, в основном происходили уже не в Переделкине, а у меня дома, на Беговой, в городке, шуточно называемом «Чечулинский Ампир»²⁴, где впоследствии жили и Заболоцкие сами, также Андрониковы, Липкины, Либединские²⁵ (последние две семьи с их отрадной многодетностью, так же, впрочем, как и Асмусы²⁶). В дивном, благоухающем соснами, с его далями и перспективами Переделкине – мы работали еще сравнительно мало; но там именно, летом, Николай Алексеевич подарил мне «Лесное озеро» (первый вариант) и также там в одну из первых встреч, коих там было вообще немного, прочел мне некоторые стихи, среди них гениальную «Грозу».

Работа наша тогда лишь начиналась. Вот с осени она и пошла активнее, быстрее, Николай Алексеевич заинтересовался музыкой и немецкой поэзией. Хотелось бы умолчать, но и сказать необходимо: Заболоцкий не вполне владел немецким языком, я писала ему подстрочники в разных вариантах, он мог выбирать. Тот раздел в издании его стихов <1957> года «Старые немецкие поэты», – это как бы его, Заболоцкого, «создание Шуберта» – это все мои заказы; я предлагала, показывала ему самое прекрасное в Шуберте, многое. В этих «старых поэтах» есть и некий (малоизвестный) Mayrhofer – Майргофер²⁷, друг Шуберта, трагическая фигура: он был цензором, был преисполнен различных типически романтических сложностей, – кончил жизнь самоубийством. Шуберт много писал на его тексты. Избранный мною «Мемнон» является, несомненно, его (Майргофера) лучшим творением; эквиритмическая переработка, по причине именно Шубертовой трактовки стиха, представляла здесь для переводчика некоторые трудности; я всегда крайне осторожно просила Николая Алексеевича о той или иной модификации: работа работой, даже Шуберт Шубертом, но я всегда знала и понимала – кто передо мной, с кем собеседую. И когда русский текст «Мемнона» не мог органически получиться у Заболоцкого, он сказал: «Мне это стихотворение нравится, я оставлю его для себя!..» Таким образом, сей «Мемнон» в «Сборник песен» Шуберта и не вошел. Как известно, вошли:

1. «Прощание Гектора» (Шиллер)

2. «Плач Кольмы» (Оссиан)

3. «Свидание и разлука» (Гёте)

4. «Песнь старца» (Рюккерт)

5. А «Рыцарь Тоггенбург» (Шиллер) не вошел в сборник Шуберта в основном по своей протяженности.

6. Также не вошла «Порука» (Шиллер) по причинам цензуры – вспомним, какое у нас было время!.. а баллада-то начинается словами:

«К Дионису-тирану вбежал
Мёрос, любимец народа!..»,

а затем

7. «2-я песнь Эллен» из поэмы «Дева озер» (Вальтер Скотт) также была «цензурно» отвергнута, ибо начинается словами: «Славься, воин, кончен бой!» (Какой воин? Какой бой?) – и эту дивную песню Шотландской доисторической эпохи – тоже отбросили.

Однако «Порука» была исполнена тогда же по радио (баритон Николай Воронков²⁸ – мой ученик – я сопровождала). А ныне (февраль 1966) в первом открытом занятии моем в МГК «Романтизм» Виктор Рыбинский²⁹ спел «Поруку», а Лидия Давыдова³⁰ – «Вторую песнь Эллен». Эта дивная музыка, глубочайший нравственный смысл баллады «Порука», холодная кристальная поэзия Вальтера Скотта, гениальное мастерство и находки дорогого Николая Алексеевича – прозвучали и были горячо встречены полным Малым залом Московской консерватории.

Таким образом, Заболоцкий на основе этой нашей работы создал восемь русских текстов из сокровищницы немецкой поэзии XVIII и XIX веков. И немецкие стихи великолепны, и русские тексты – равны им.

На основании этой работы я намеревалась идти дальше, уже независимо от музыки; я написала для Николая Алексеевича точный перевод «Гимнов к ночи» Новалиса (Фридриха фон Гарденберга) и передала ему³¹. Он прочел – как все, что совершал он, – внимательно, пристально. И через некоторое время сказал, и в этом суровом высказывании был оттенок грусти: «Нет уж, когда человек не молод, следует оставаться в том, что знаешь, что тебе близко, не вдаваясь в новое, пока чужое…»

Не берусь утверждать, что слова его переданы мною абсолютно точно, увы (я тогда их, по глупости своей, не записала), но за смысл, за интонацию – ручаюсь. Новалиса я начерно перевела ему, скорбя об отсутствии русского Новалиса и в надежде на русский текст – Новалис – Заболоцкий. (Возможно, «орфичность» Новалиса и не была сродни аполлоническому (отчасти) Заболоцкому, но пути поэтического родства неисповедимы. А ведь мы, российские читатели, ожидали «Лиры Новалиса» в переводе Вячеслава Иванова, которая была нам обещана, и обещание опубликовано!..)³²

Ведь некоторая метафизичность поэзии Заболоцкого не может не перекликаться именно с немецкой романтической поэзией; далее я мечтала и о стихах Hölderlin³³ – Заболоцкий и Rainer Maria Rilke – Заболоцкий. (Rilke я, с позволения сказать, и сама переводила тогда³⁴, «Rilke» пока что…) Но эти именно мечты рухнули. Быть может, следовало мне предлагать Николаю Алексеевичу Поля Клоделя³⁵ или Поля Валери³⁶?.. Я, вероятно, тогда о французской поэзии и не вспомнила, увы…

Но мы с Николаем Алексеевичем в наших встречах и беседах не ограничивались Шубертом – мы оба боготворили Тютчева и Велимира Хлебникова, оба прохладно относились к Маяковскому; мне посчастливилось подарить Заболоцкому несколько томов Хлебникова (издание Николая Леонидовича Степанова)³⁷. Николай Алексеевич, получив подарок, однажды вдохновенно читал некоторые стихи Хлебникова и говорил о нем с восхищением; подарила я ему и несколько отдельных томиков Пушкина (изд<ание> 1936 года с гравюрами А. Кравченко), все это его радовало, а радостью так долго судьба его не баловала…

Он приезжал осенью, иногда в дождь и бурю, с неизменной своей точностью (телефонов ни у меня, ни у него, ни кругом почти что в ту пору не было) – мы уславливались от разу до разу, – согревался, не стесняясь, каким-либо приготовленным мною немудрящим завтраком, иной раз – несвойственной даже стилю моего дома – рюмочкой, и мы, в характере российского «чай пить – не дрова рубить» – прилежно работали в немецкой культуре; я имела счастье тогда многократно слушать чтение Заболоцким своих стихов, я даже и не просила его, я знала, что он и сам прочтет; читал он мне тогда и «Лодейникова», и многое другое, и «Слепого» и рукопись «Слепого» подарил; говорил о своем любимом Сковороде³⁸; изредка я ему играла – Бетховена больше, нежели Баха. Однажды он сказал мне: «С таким редактором, как Вы, я готов работать всю жизнь!..» И еще была в Музыкальном издательстве одна великолепная пожилая сотрудница, Ксения Поликарповна³⁹, она принимала рукописи и сдавала их на оплату, милая, интеллигентная особа, внимательно, бережно, ласково встречавшая Заболоцкого. Платили хорошо и быстро, платили независимо от принятия или непринятия переводов – это правильно – ведь автор потратил время, вдохновение и силы…

Словом, по этой работе, преисполненной высокого поэтического общения, ее зримых и значимых результатов, – вне всякой лирики, – я могла надеяться на продолжение, на углубление, расширение: кантаты Баха, романсы и песни Брамса, современная музыка…

Но не тут-то было! Видимо, нечто чуждое было все-таки в самой работе – для Заболоцкого – непреодолимое. И хотя, повторяю, ничего негативного ни разу не было Николаем Алексеевичем высказано и, учитывая его прямоту и правдолюбие, и не подумано, однако при первом ярком ином зове он нас: мой дом, меня, сотрудничество, Шуберта, музыку, «старых немцев» – и покинул.

Его похитили у нас грузины, как всегда – коварные, обольстительные, загадочные. Приступив к грузинским переводам, Заболоцкий сразу in medias res <в разгар дела> нашу работу обрубил. Но это и понятно: у ног его легла вся Грузия в лице ее поэтов – вся поэзия, путешествия, пиры, крупный заработок после безмерных лишений, изгнания… Я долго горевала…

На этом я могу и закончить свои воспоминания.

Облик Заболоцкого – весь в его суровости:

«Я воспитан природой суровой…»⁴⁰

Здесь и некоторая абстрактность, и замкнутость; а я, однако, и не помышляла ни о какой сугубой дружбе; и я малость сурова и не чересчур многословна. Но я все-таки была как сотрудница, если угодно, как «редактор» – ушиблена внезапным отказом Николая Алексеевича продолжать работу. Дорогая Екатерина Васильевна⁴¹, супруга его, со своей чудесной мягкостью впоследствии рассказывала нашему общему другу, грузинской музыкантше Сусанне Николаевне Элиава-Габуния⁴², сестре уже ныне тоже покойной жены незабвенного Симона Чиковани – Марики⁴³, что она жалела о том, что Николай Алексеевич как бы не смог оставить пожизненную дружбу со мной, не сохранил ее…

Значит, так было суждено. Но плоды нашей работы остались. И не только: семья Заболоцких, Екатерина Васильевна, Никита, Наташа, – неизменно дарили мне все издания стихов Николая Алексеевича, и не в одном экземпляре! А я тотчас же активно рассылала эти экземпляры по России и «за рубеж» – Стравинскому Игорю Федоровичу в Калифорнию, супругам Сувчинским⁴⁴ в Париж, Роману Осиповичу Якобсону⁴⁵, Николаю Андреевичу Малько в Австралию, польским композиторам в Варшаву, Штокгаузену⁴⁶ в ФРГ и так далее… Семью Заболоцких это радовало…

Сейчас мне позвонила Лина Ивановна Прокофьева⁴⁷ о внезапной кончине Зинаиды Николаевны Пастернак⁴⁸.

Она, дорогая, дорогая, отстрадала свое.

Царство Небесное ей!!!

____________________

Александр Сергеевич Кочетков был большим другом покойной Нины Павловны Збруевой⁴⁹ – как известно, человека в высшей степени замечательного: легендарная, активная доброта, великолепное знание многих языков, безупречный вкус, некая всегда ей присущая элегантность, радушие – все эти качества ее и их воплощение украшали жизнь каждого, имевшего радость знать ее; вот в ее доме и узнала я Александра Сергеевича и предложила ему работу. Поначалу мы вписывали русский текст в различные тома Шуберта, Шумана и Брамса библиотеки Московской консерватории, затем и других высших музыкальных учебных «комбинатов». Работа разрасталась; приступили к переводам кантат Иоганна Себастьяна Баха и балладам Карла Лёве.

Я должна именно упомянуть неизменное присутствие в этой увлекательной творческой работе дорогого Александра Сергеевича. Ему в этой работе чрезвычайно помогала его выраженная природная музыкальность, его некоторые в ней познания, его причастность к музыке. И именно романсы и песни романтизма были его сферой: Хёльти, Клопшток, Шиллер, Гёте, Оссиан (Макферсон), Майргофер, братья Шлегели, Рюккерт, Рельштаб, Готфрид Келлер, Эйхендорф. То были близкие ему поэты созерцания, размышления, слияния с природой, элегической прозрачности или веселые, жизнерадостные, даже шуточные тексты, например виртуозно переведенное Кочетковым «Эхо» Кастелли… (А величественные, нарративные, героические тексты отошли к Николаю Алексеевичу Заболоцкому.) А Кочетков был всегда тих, прост, мирен, всем доволен, был как бы большим ребенком, наивным, порою резвым.

…Помню, я в ВТО ставила «Орестею» Танеева в камерном исполнении в ансамбле Константина Михайловича Попова. Естественно, что грандиозная протяженность сей трилогии была неисполнима на камерной сцене в условном оформлении (я опять пригласила Фаворского). Время и пространство не могли поладить друг с другом! Необходим был связующий текст для чтеца. До моего прихода в ансамбле читали… нечто весьма любительское.

И тут я снова пригласила нашего милого Рулечку (Александр – Руля, как его звали в кругу Збруевых – Рединых), и он написал поистине великолепный, строгий, дорический, чеканный текст, замечательно читаемый Всеволодом Аксеновым⁵⁰, превосходным артистом…

Вот в основном то, что я могу сказать о поэте Кочеткове: настоящий он был поэт, требовательный к себе, вдохновенный, бескомпромиссен, при полном сознании своей значимости – исключительно скромный, сосредоточенный романтик в высшем значении сего термина, безразличный к почестям, прочей мишуре и благам земным.

_________________

О, Хармс!

«Летом жар,
Зимою холод,
В полдень чирки
Кур – кир – кар!»

или

«Видел я во сне горох.
Утром встал и вдруг оглох!»

или («Из Фауста»):

«Фридрих нежный, Фридрих милый!
Спрячь меня в высокий шкап,
Чтобы черт железной вилой
Не пронзил меня куда б!»

И так далее…

Фантастика, почти бессмыслица этих Хармсовых виршей, музыкальный напор его prestissimo, головокружительные потоки, зубцы, грохот колес, организованный треск пропеллеров, инфантильные наивность и невинность, первозданность этой младенческой поэзии – имела в пору, увы, кратковременного поэтического бытия Даниила Хармса своих восторженных приверженцев, – среди них, на некотором отдалении, была и я. Узнала я стихи Хармса посредством двух замечательных художниц: Татьяны Николаевны Глебовой (супруги тоже замечательного художника – Владимира Васильевича Стерлигова⁵¹) и Алисы Ивановны Порет⁵². Обе они тогда работали под руководством изумительного мастера Филонова⁵³. Был еще около них всех и Александр Введенский⁵⁴; поэзия Введенского как-то меня не затронула. Хармс запомнился на всю жизнь; но встреч было мало, и непонятным образом не произошло в ту пору творческой встречи с Николаем Алексеевичем Заболоцким. А кто оставил о себе ценнейшее – в духовном отношении – впечатление – это художница Вера Михайловна Ермолаева⁵⁵, она была старше Глебовой, Порет, обоих поэтов (то есть Хармса и Введенского); она была тяжело больна туберкулезом и тромбофлебитом, и одна нога ее была обута особенно тяжелой – протезной – обувью. Она – Вера Михайловна, – сияла добротой, человеколюбием, чрезвычайной образованностью, она как бы излучала свет, создавала вокруг себя атмосферу чистоты и вдохновения. Как ни странно, произведения ее я не помню. Вскоре многих из них арестовали и сослали (Хармс, Введенский, Ермолаева, Заболоцкий), – кого куда, – разумеется, – «не за что», но мы все знаем, что эти реабилитации приходили иногда потом уже не к жизни, а к смерти человека… Вот Вера Михайловна и увенчалась нимбом мученичества, который более пристальному и провидческому взору, нежели мой, и мог быть угадан в личных встречах с нею.

Вера Михайловна была также другом моего двоюродного брата, известного художника Льва Александровича Юдина⁵⁶, погибшего в ленинградском ополчении в самом начале ленинградского «окружения»… Лев Юдин был один из самых близких и любимых учеников Малевича⁵⁷. Я не дерзаю писать об этом исключительном человеке и превосходном художнике, эту задачу, весьма и весьма существенную для правды о русском и советском искусстве 20-х и 30-х годов нашего столетия и его людях – разумеется, выполнит его супруга и вдова Мария Юдина⁵⁸, моя тезка, живущая в Ленинграде. Хочется лишь рассказать кратко, что Лев Юдин, когда был маленьким Лёлей, беспрестанно вырезал ножницами из газет и любых других бумаг – зверей различных, в различных комбинациях, поворотах, образах, все более и более совершенствуясь в этом своем – глубоко индивидуальном жанре. Он был тихий, скромный и ласковый мальчик, потом отрок, юноша; семья их – брата моего отца, дяди Александра⁵⁹, – была необыкновенно дружная, все обожали друг друга, их было всего четверо – родители, брат и сестра. Атмосфера была, возможно, и тепличной, но необыкновенная одаренность Льва и не видела помех, не слышала споров, разногласий, его искусство росло органично, вне среды «богемы» и шума… Потом в Витебске оказался и сам Малевич. И учитель и ученик друг друга поняли. А позже, напротив, Лев узнал «почем фунт лиха», узнал бедность, жизнь впроголодь, отрешенность из-за непонимания – все тяготы истинного неподкупного искусства.

Порет, Глебова, Хармс и, вероятно, Введенский, кроме многих других поэтов и художников – работали все – помимо своих главных работ, т<о> е<сть> не на заказ, а для создания своего именно искусства, своего творческого пути – в «Детгизе», возглавляемом тогда (подробности, так сказать, ведомственные – мне неизвестны, но ведь они и несущественны!) Самуилом Яковлевичем Маршаком⁶⁰. Общеизвестно, сколько Самуил Яковлевич совершил для литературы русской, детской и не-детской, – и для людей – об этом мне писать незачем. Но Алиса Ивановна и Тата Глебова и ввели меня в поле зрения и в дом Маршака; встреч моих с Самуилом Яковлевичем было не столь уж много, но все они были ярки, своеобразны, насыщенны, поэтичны, теплы, задушевны… Я играла у них в доме – как всегда – я люблю протяженные масштабы: как Ундина «уплакала» принца до смерти, или «всмерть»⁶¹, так и я «уигрывала» своих слушателей в близкой мне домашней обстановке, не стесненная официальной обстановкой «лимитов времени» концерта (гардероб, освещение, транспорт, усталость, «добропорядочность»…), до полусмерти… Играла Баха, Бетховена, неисчислимое количество разных сонат, вариаций, прелюдий и фуг, разную романтическую музыку; слушателей было не столь уж много – семья и близкие друзья Маршака, и всегда Алиса и Тата.

Татьяна Николаевна Глебова ведь музыкант, она играла на скрипке, музыку знала и понимала, обожала орган и дружила с Исаем Александровичем Браудо; потому так изумительна и была ее постановка (декорации, и костюмы) «Нюренбергских мастеров пения» Вагнера в Ленинграде, в Малом оперном театре – увы, шла она недолго, – столь частая участь самого прекрасного!⁶²

Итак, – у Маршака чай пили потом глубокою ночью; помню мягкую, женственную красоту покойной супруги Самуила Яковлевича – Софьи Михайловны… помню дивного мальчика, младшего сына, хрупкого, прозрачного принца, отмеченного «facies Hyppocrati» («Гиппократов лик», как у нас говорят, «не жилец на свете»), – ангелоподобного Покойного Яшеньку с его врожденным пороком сердца…

Самуил Яковлевич в те вечера дома своих стихов не читал; но он отправлялся провожать меня домой, в мое фантастическое (не всегда отопляемое) жилище на Дворцовой набережной, с громадными (некоторыми даже лиловатыми) окнами прямиком на Петропавловскую крепость… Ох, уж это жилище… Сколько было прочитано в нем стихов, докладов на философские темы, – и почти все эти великолепные люди умерли, а я еще жива… (Потом оно было – абсолютно незаконно – у меня отнято, в то время, когда перед моим внутренним взором стояло лишь кладбище и то, что за ним…)⁶³ – Да, так вот шли мы не спеша, с Самуилом Яковлевичем, по заснеженным пустынным ночным улицам, – «очертанья столицы во мгле»⁶⁴ шли за нами, – мы за ними, тут Самуил Яковлевич читал мне Пушкина, Блейка⁶⁵ и Хлебникова. Вспоминаю его чтение «К вельможе» – по причине обуревавшей порою Самуила Яковлевича веселости: однажды нам пересек дорогу некий ночной бродяга, пытался нас остановить, говорил невнятицу… «ферней, ферней, ферней!»⁶⁶ – закричал Маршак своим глуховатым голосом на него – тот в ужасе отшатнулся и побежал. Было это где? У Летнего Сада. Чтенье продолжалось, я слушала во все уши; но мне все хотелось спросить его – почему не пишет он «стихов для взрослых», наконец у Троицкого моста я решилась, осмелела, произнесла – напрасно… Самуил Яковлевич загрустил и, помолчав какое-то время, произнес, что сейчас он на этот вопрос и не ответит…

А Хлебникова, вскоре явившемся для меня во всем своем загадочном блеске – одним из любимейших поэтов – он открывал его мне постепенно, начал со «Слова об Эль» и с «Зангези». Он не ошибся. Именно этой надмирной поэзией, пронизанной, однако, биением пламенного сердца, – и можно открыть Велимира Хлебникова человеку другого искусства, чья «вторая душа» – именно поэзия, и именно такая… А Поэму «Поэт» открыл мне Великий Человек Павел Александрович Флоренский, о котором я уже пишу – независимо от других своих «пожиток». Это лицо – философа, богослова, священника, семьянина, геолога, лингвиста, ботаника, электротехника – выходит за всякие пределы «человеческого естества»… И – прежде всего – последние годы его жизни – долгие – всё познание, служение, вся универсальность – чем увенчались? – мученичеством.

Поклонимся еще его Вечной Памяти, вернемся к нашим невинным поэтическим променадам. Но следует зафиксировать реальные встречи Флоренского и Хлебникова: Велимир приходил к отцу Павлу Флоренскому и приглашал его в «Председатели Земного Шара». Что и как он ему ответил – осталось неясным, видимо, надлежало даже ему, провидцу, еще подумать над явлением Хлебникова. Но он его оценил, оценил масштаб и значение, полюбил его. Об этом Павел Александрович рассказал мне несколько лет спустя этой моей прогулки с Маршаком. Он, Флоренский, приезжал в Ленинград тогда уже из Москвы, где жил с двумя старшими сыновьями – еще молодыми тогда: покойным Василием Павловичем⁶⁷ – геологом, и ныне здравствующим Кириллом Павловичем⁶⁸ («Тунгусский метеорит» – геохимик, один из любимейших учеников академика Вернадского Вл. Ив.⁶⁹, и один из немногих создателей науки «Метеоритика»⁷⁰) <, жил> в своей новой пустой квартире в «Лефортове», где и был тот научно-исследовательский институт, когда начиналась наша электрификация в СССР. (Ранее – тогда еще только лаборатория – это учреждение или его «прелюдия» – помещалось на Покровке). К себе, в родной дом, в Троице-Сергиево (в Загорск) он ездил в последнее время лишь в субботу на воскресенье. Порою – позже – он и меня брал с собою, в свою семью. А в Ленинграде иногда бывали некие совещания. Я имела счастье и честь всегда видеться с ним, с Павлом Александровичем Флоренским во время таковых его командировок, опять же я играла ему у себя на набережной, где –

И за стеклом лиловым,
В покое несогретом
Предалась богословам
И вверилась аскетам…⁷¹

(чуточку перефразирую Вячеслава Иванова). Мы посещали с ним Эрмитаж и Ботанический Сад… Его комментарии к виденному были «Пиром человеческой мысли».

В последнюю его, Флоренского, такую «командировку» я провожала его на вокзале. Видимо, его необычайный дух уже нечто предугадывал; будучи вообще молчалив, он на сей раз был как-то по-особому – грустно-молчалив, а я-то уж совсем присмирела… Больше Павла Александровича не провожал никто. Каждый из нас думал свою непонятную еще думу. У соседнего вагона стояли и, наблюдая меня, провожающую загадочного пассажира (хотя отец Павел уже несколько лет носил штатское платье, облик его сохранял необычность: одежда «путешественника», и глубокая сдержанность, сосредоточенность всего поведения в целом) – тоже приумолкнувшие – Александр Васильевич Гаук и Иван Иванович Соллертинский; наконец Иван Иванович не выдержал, подошел к нам и отвесил Флоренскому низкий поклон; видимо и до его характерно-иронического духа дошла чрезвычайная значительность этого скромнейшего пассажира. Павел Александрович взошел на площадку вагона; поезд тронулся; я не видела, кто из моих коллег тоже уехал, кто остался, мне это было безразлично; глядя вслед исчезнувшему поезду, я незаметно плакала, не понимая причин безутешной печали; возможно – то было предчувствие катастрофы… О, – «вокзал – несгораемый ящик!»⁷² … больше я Павла Александровича и не видела. Вскоре его взяли: в феврале 33-го года⁷³. Потом – Сковородино; потом – ужасный этап с «урками» в Соловки; потом – исчезновение на почти неисчислимые годы. Потом после всего – сообщение семье – дата кончины его в 43-м году на 58-м году <жизни>⁷⁴. Дата Кончины Праведника. Зачем еще слова?!..

Но мы с Вами, неведомые читатели, еще живы, наши сердца в рубцах ударов и боли, еще бьются, еще жаждут правды…

Вернемся к поэзии и поэтам!..

Итак, Самуил Яковлевич Маршак иногда посещал меня дома, на Дворцовой набережной, читал мне всякие разные стихи, иногда и свои – детские, и переводные, мы вели философские беседы о разных путях жизни, о поисках правды, о смерти; господствовал между нами прозрачный элегический строй, необычайно гармонировавший с тембром голоса Самуила Яковлевича, как бы тембром инструмента viola da gamba; и голос Маршака, и гамба – сумеречны, загадочны, как «Млечный Путь», как элегичность Боттичелли, как золотистая атмосфера Рембрандта, как непостижимо печальные взоры некоторых его портретов… Как я была поражена, изумлена и растрогана, увидав «Меланхолию» Дюрера над письменным столом Маршака; но до того наши редкие встречи были вне житейской реальности, что я и не помню, – было ли это мое «открытие» в Ленинграде еще, или уже в Москве; это не имело значения. Она, тяжеловесная, угловатая, с атрибутами познания бесконечности, Муза Мечты и несбыточности, – была значима для внутреннего мира поэта и бурного жизненного деятеля; вернее – она предстала предо мной как некий ключ к пониманию моего дорогого, далекого и ласкового друга, ласкового ко всем людям…

Однако «Маршак в Москве», Маршак эпохи Отечественной войны, – это совсем «иная статья» – иная глава именно его жизни, это «Папа-Сам», вековечные хлопоты о жизни людей и, в частности, об их спасении из Ленинградской блокады…

И мне довелось оказаться в реестре «просителей», и Самуил Яковлевич явился спасителем обломков одной близкой мне литературной семьи – мать и дочь, погибавшие в Ленинграде, – были на самолете прямиком доставлены в Москву и, пройдя чрез некоторые годы неустройств, – обе превосходно применили здесь свои силы и дарования⁷⁵. Мать в этом «фрагменте» семьи была крестницей одного знаменитого, давно умершего русского писателя⁷⁶. Когда я рассказывала о них Самуилу Яковлевичу, он вдруг остановил меня, подумал малость и воскликнул: «А! Мы превратим крестницу в племянницу!» И тут же был составлен текст депеши в соответствующие ленинградские высшие инстанции. Мы еще поболтали с дорогим поэтом, вероятно, свидание сие и закончилось той или иной фугой Баха, и я помчалась на Главный телеграф. Подпись Маршака значила столь много, доверие к ней, ко всем его деяниям было абсолютным, в окошке меня никто и не спросил официального подтверждения печатью подлинности сего документа. Как это было прекрасно. Какое громадное значение принадлежит в нашем бытии доверию! Следует еще добавить, что в это же мое посещение телеграфа было и другое радостное «образцово-показательное» событие: – никто не взял изрядной суммы денег в новеньких, только что мною (перед посещением Самуила Яковлевича) полученных, хрустящих купюрах на Радио за работу, не столь уж легкую в нашей военной Москве… На радостях, вынув их из моей «военно-полевой» сумки (портфеля не имелось), приготовив их для отсылки в Ленинград этим же людям, я их и оставила на пологом барьере в центре зала (ни столов, ни банкеток тогда не существовало), занявшись, конечно, прежде всего «священным» Маршаковским текстом. Окончив эту операцию, я обнаружила свое ротозейство. На эти деньги – эквивалент, скажем, исполнения квинтета Танеева (с Квартетом имени Бетховена) или «Картинок с выставки» Мусоргского – можно было в Ленинграде на «толкучке» приобрести буханку черного хлеба и граммов двести шпику и сохранить земное бытие еще, скажем, дней на 5–6… Как тут было не заплакать?! И вот ко мне подошел самый что ни на есть боевой летчик в соответствующем обмундировании и, вручая забытый мною капитал, посоветовал впредь быть осмотрительнее!

Вот так мы тогда жили, в пору величайших страданий и величайшего напряжения физических и духовных сил человека, даже и «в тылу» – кристаллизовались различные людские добродетели.

Итак, число таких актов спасения, сотворенных Маршаком, в те времена поистине было необозримым. Этот волшебный голос никогда не бывал нетерпелив, досадливо-раздражителен, никогда Самуил Яковлевич не жалел себя, но всегда жалел других, тех, кто выкладывал ему из котомки горя-беды свои невзгоды или даже ужасы…

Розалия Ивановна⁷⁷ – домоправительница, секретарь, друг – всем открывала, всех впускала, иногда, впрочем, и поваркивая на чрезмерное количество страждущих, но она твердо знала, что не может внести ради покоя Поэта свою фермату в эту партитуру человеколюбия.

Самуил Яковлевич в ту пору уже часто болел воспалениями легких, лежал, кашлял, задыхался, но своих забот обо всех нас не оставлял. Господи, до чего же он был добр… Здесь можно вспомнить знаменитые слова Густава Малера: «Иные берегут себя и разрушают театр; я же берегу театр и разрушаю себя». Так и «Папа Сам!»

…Была в те времена еще одна самоважнейшая статья человеческой жизни – прописка и право на гражданское бытие… Самуил Яковлевич, очаровательно посмеиваясь, бывало, изречет: «Я теперь уже в городскую милицию и не обращаюсь, до чего я там надоел, а вот по районам, по районам!..» Но, разумеется, говорил и хлопотал он не только там, он беседовал и решал людские судьбы и с теми или иными военачальниками. Он всегда был прав.

(В известном смысле – таков был и президент Академии архитектуры Виктор Александрович Веснин⁷⁸: тяжело больной мучительной болезнью печени, безмерно-неправдоподобно терпеливый, изысканно-прекрасный наподобие портретов Ван-Дейка и даже, как известно, автор разных портретов, и Виктор Александрович всегда был доступен и активно-внимателен к людям, не оставляв своих архитектурных и архитектурно-просветительных трудов… Увы, эти великодушные характеры, эти высокие качества «предстоятельства» за отстраненных от «житейских благ», эта даже как бы застенчивость благополучия перед обездоленностью – где они сейчас, у кого?)

Вершиной же такой деятельности была и навечно осталась в истории – единственная – одна женщина, осушавшая и осушившая миллионы российских слез. – Екатерина Павловна Пешкова⁷⁹ в этом, поистине легендарном «Красном Кресте» – «Помощи политическим заключенным» на Кузнецком Мосту, 24, в годы 20-е и 30-е нашей эры, пока всё сие не прихлопнули… Екатерину Павловну естественно вспомнить на страницах о Самуиле Яковлевиче и со всех точек зрения – известно ведь, какая пожизненная дружба связывала Маршака с Горьким Алексеем Максимовичем и с нею.

Но и эта область – Кузнецкий Мост 24 – не тема данных моих воспоминаний. Эта тема – для всех и каждого – целой повести, целой книги. Кто не бывал там, не видел своими глазами этих неисчислимых людских потоков, этих толп – нравственно, душевно и биографически державшихся за горсточку непостижимо-самоотверженных людей, возглавляемых Екатериной Павловной, уже пожилой, но еще величественно-прекрасной – тот уже ничем не сможет заполнить бреши в познании истории России тех времен, разве что пристальным ее изучением сколь возможно документальным и «изустным»…

И опять скажу: – Вернемся к поэзии и поэтам.

Еще одно добавление: однажды в Москве встретила я у Маршака и Томашевских – Бориса Викторовича и Ирину Николаевну⁸⁰, только что прилетевших из блокады Ленинграда (февраль 1942 года) – они рассказывали нам о блокадных ужасах и жертвах и о спасенных. Борис Викторович остался верен своему локанически-меткому строю речи; между прочим, он сказал про ту жизнь в осажденном Ленинграде: – «Был – снят – смех!..»

Наконец – теперь о русских текстах к Шуберту: Самуил Яковлевич музыку любил и знал; меня он обычно просил играть Баха; играли ему, вероятно, и другие, – другую музыку; слушание (и коллекционирование) пластинок тогда еще не вошло в необходимый комплекс просвещенного человека – слава Богу, музицировали живые. Как я уже сказала, увы, в ту пору Самуил Яковлевич уже нередко хворал, уединялся в тех или иных санаториях; мой «Сборник песен Шуберта» сокращали, ведь время-то было военное, многое было сложно.

В годы подготовки сего «Сборника» возглавлял Музыкальное издательство Виктор Алексеевич Розанов⁸¹ – безмерно, фанатично преданный делу, бескорыстный и сверхсправедливый. Однако увеличить размеры сборника он был не в состоянии; подготовлено было сорок песен, вышло, увы, четырнадцать… Самуила Яковлевича я пробила создать русский текст к некоторым песням из Гёте («Рыбака» он не окончил, но Иммануэль Самуилович <Маршак>⁸² теперь нашел черновики этого перевода⁸³. Я предполагаю теперь и приступить к подготовке второго сборника⁸⁴), им создан русский текст «An Mignon» («К Миньоне»). Как известно, это произведение тоже «о Миньоне», но

<эта> Миньона – не Миньона из «Вильгельма Мейстера», под этим именем скрыта одна подруга Гёте, живущая в Италии; тоже – одно из прекраснейших песнопений нашего «Сборника». В нем имеется некая трудность повторяющейся рифмы, приходится она на так называемую «неаполитанскую сексту», понижение на полтона, неизменно значимую, лирически или, так сказать, – «сюжетно» – «Herzen – Schmerzen»⁸⁵. Разумеется, прославленная виртуозность Маршака с легкостью разрешила это препятствие. И (опять о том же) русский текст его передает прозрачно-меланхолический строй, окраску, атмосферу этой песни, всецело сливаясь с лирической стихией Шуберта, именуемой непереводимым словом «Sehnsucht». На этой «Sehnsucht» ведь и построен весь романтизм; и все неисчерпаемое богатство русского языка – адекватного слова и не имеет, как, скажем, и паше «непостижно» – не умещается именно в немецком языке. A «Sehnsucht» – это и не «тоска», и не «томление». И только всеми стихами в целом и можно передать, как «светла печаль»⁸⁶ этой песни.

Все это и дал нам Маршак.

Позволю себе добавить, что мне довелось в марте–апреле сего (1966) года прочесть и сыграть в Московской консерватории очень сжатый цикл лекций-концертов: «Романтизм – истоки и параллели»⁸⁷; разумеется, цикл сей содержал и немало замечательной вокальной музыки. Пели – отрепетировав со мной и с моим сопровождением – Лидия Давыдова и Виктор Рыбинский. Подробно обо всем этом цикле здесь писать было бы неуместно; но проникновенная исполнительница Лидия Давыдова из всех спетых ею двенадцати вещей Шуберта, Брамса, Гнесина, Матвеева⁸⁸ и Тищенко⁸⁹ особенно полюбила именно эту – «К Миньоне»; в этом ее пристрастии имеется доля истины: журчит, тихо плещется вода, как в песнях «Прекрасной мельничихи»⁹⁰; мелодия движется по кругу колеса, но и по кругу безнадежности юного сердца; и вдруг – эта неаполитанская секста, эта остановка движения, – боль становится непереносимой; но неведомо откуда, точно ангельское крыло приносит свежее дыхание, точно снова оно заводит механизм бытия, и все опять тихонечко кружится к внутреннему центру – в бесконечности условной строфической формы. Всё вместе – этот синтез – совершенен. Он как бы самая сердцевина лирики, самое зерно, «несказуемое слово», и мы – у сокровенных тайн бытия.

Вот, дорогой Самуил Яковлевич, на этом я и кончаю свои краткие воспоминания о встречах с Вами. Сказать можно было бы еще очень много. Но лучше добавлю:

«То, чего в те ночи
Мы не досказали,
Записала Вечность
В темные скрижали».
(Вл. Соловьев. Другу молодости. Князю Дм. Цертелеву⁹¹)

---

Публикация и примечания А.М.Кузнецова.

Архив А. М. Кузнецова. Машинописный экземпляр (с правкой М. В. Юдиной) и с дополнениями из черновой рукописи, хранящейся в НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 4, ед. хр. 6, озаглавленной: «О том, как возник сборник песен Шуберта в переводах Бориса Леонидовича Пастернака, Николая Алексеевича Заболоцкого, Самуила Яковлевича Маршака и Александра Сергеевича Кочеткова под общей редакцией моей, Марии Вениаминовны Юдиной (14 песен, Музгиз, 1949)». Во всех изданиях название этим воспоминаниям дано составителем – использованы слова, встречающиеся в рукописи. Сборник «Франц Шуберт. Песни» вышел в Музгизе в 1950 г., оформлял его В. А. Фаворский.

Воспоминания написаны в 1965–1966 г., хотя замысел их возник еще в 1962 г. После передачи их в архив М. В. Юдина вернулась к ним еще раз – был расширен эпизод о совместной работе с Н. А. Заболоцким после того, как ей в том же 1966 г. была заказана радиопередача о поэте. Этот раздел, озаглавленный М. В. Юдиной «Совместная работа над эквиритмическим переводом песен Шуберта с Николаем Алексеевичем Заболоцким», включен нами в этот «шубертовский» цикл воспоминаний М. В. Юдиной (печатается по машинописному экземпляру из архива А. М. Кузнецова, также правленному М. В. Юдиной; впервые опубликован в изд.: Воспоминания о Заболоцком / Сост. Е. В. Заболоцкая и А. В. Македонов. М.: Сов. писатель, 1977. С. 266–269).

Опубликовано: МВЮ. С. 255–257 (с сокращениями); ЛБЛ. С. 139–157; Вы спасетесь. С. 96–113.

¹ Даниил Максимович Ратгауз (1868–1937) – поэт, на стихи которого писали романсы Чайковский, Рахманинов, Гречанинов, Кюи и др. Алексей Николаевич Апухтин (1840–1893) – поэт, на некоторые его стихи П. И. Чайковский написал известные романсы. Галина (Глафира Адольфовна Ринкс, урожд. Мамошина) (1870 или 1873–1942) – поэтесса, переводчица, детская писательница, на ее стихи писали романсы Рахманинов, Глиэр и др.

² Карл Лёве (1796–1869) – немецкий композитор, певец – исполнитель собственных песен, органист, педагог, городской капельмейстер в Штеттине. Наряду с Ф. Шубертом стал создателем жанра романтической вокальной баллады.

³ Андрей Павлович Глоба (1888–1964) – писатель, переводчик, см. о нем также в воспоминаниях М. В. Юдиной о А. С. Кочеткове.

⁴ Шуберт Ф. «Зимний путь». Цикл песен В. Мюллера / Перевод С. Заяицкого. Ор. 89. Редакция П. А. Ламма. М.: Музгиз, 1933.

⁵ Шуберт Ф. «Лебединая песня». Цикл песен Рельштаба, Гейне и Зейдля. Для голоса с фортепиано / В русском переводе С. Заяицкого. Под редакцией П. А. Ламма. М.: Музсектор Госиздата, 1929.

⁶ Тамара Львовна Беркман (1890– ? ) – пианистка и педагог, ученица Л. В. Николаева, специалист в области музыкального образования и воспитания.

⁷ Михаил Леонидович Лозинский (1886–1955) – поэт, переводчик. М. В. Юдина приглашала и его участвовать в переводах песен Шуберта, но занятый переводом «Божественной комедии» Данте он отказался.

⁸ Николай Павлович Анциферов (1889–1958) – историк-краевед и литературовед, автор книг, воссоздающий духовный облик Петербурга, один из ближайших друзей М. В. Юдиной начиная с середины 1920-х гг., когда они вместе участвовали в религиозно-философском кружке «Воскресенье». Свою жизнь (включая арест в 1929 г. и пребывание в Соловецком концлагере) описал в книге «Из дум о былом. Воспоминания» / Подготовил А. И. Добкин. М.: Феникс; Культурная инициатива, 1992 (в ней есть упоминания М. В. Юдиной).

⁹ Сергей Михайлович Бонди (1891–1983) – литературовед-пушкинист.

¹⁰ Евгений Иванович Редин (1882–1957) – поэт, переводчик, автор стихотворных обработок народных сказок. Вместе с женой, Н. П. Збруевой (см. примеч. 49), входил в круг близких московских друзей М. В. Юдиной в 1940–1950-е гг. В НИОР РГБ хранится книга Е. И. Редина «Царевна-лягушка. Русская сказка» (М., 1956), упоминаемая в этих воспоминаниях, с дарственной надписью: «Дорогому другу Марии Вениаминовне на добрую память. Автор. 5. XII. 56», с пометой М. В. Юдиной: «скончался наш Тёша 10. II-1957 в Москве» (Ф. 527, карт. 28, ед. хр. 11, л. 1).

¹¹ Александр Сергеевич Кочетков (1900–1953) – поэт, драматург, переводчик. О нем М. В. Юдина написала воспоминания. Евгения Николаевна Бирукова (1899 – 1986) – переводчица Шекспира и др. В разгар работы над сборником песен Шуберта М. В. Юдина называла ее своей «основной переводчицей», но ни одна из песен в ее переводах в изданный сборник не вошла (тексты переводов Бируковой находятся в архиве М. В. Юдиной в НИОР РГБ, Ф. 527). Е. Н. Бирукова переводила же по заказу М. В. Юдиной тексты кантат Баха. Письма Е. Н. Бируковой к М. В. Юдиной находятся в архиве Юдиной (там же, карт. 11, ед. хр. 9). Надежда Александровна Павлович (1895–1980) – поэтесса, переводчица, знакомая М. В. Юдиной. Ее переводы песен Шуберта, выполненные для М. В. Юдиной, находятся в НИОР РГБ, Ф. 527. Воспоминания Н. А. Павлович о М. В. Юдиной «Бездомный дух музыки» опубликованы // Русская мысль. 1993. № 3972, 26 марта, с. 11; Человек. 1998. № 6. С. 148–152 (как глава из книги воспоминаний Павлович «Невод памяти»). Н. А. Павлович заботилась о духовном обустройстве Марии Вениаминовны в конце ее жизни, готовила почву для отъезда ее в Рижскую пустыньку в 1970 г., см. об этом в ее письмах к М. В. Юдиной (там же, карт. 17, ед. хр. 15).

¹² Евгений Семенович Белов (1913–1992) – певец (баритон), солист Всесоюзного Радио и Большого театра. Учился у М. В. Юдиной в классе камерного пения Института им. Гнесиных. Был первым исполнителем песен Шуберта в новых переводах. О сотрудничестве Е. С. Белова с М. В. Юдиной подробно говорится в звучащей в эфире радиопередаче С. С. Гавриловой «Поет Евгений Белов» (музыкальное радио «Орфей»).

¹³ Ионас Матвеевич (Юделис Маушевич) Капланас (1916–1995) – певец (тенор), солист Челябинского театра оперы и балета им. Глинки. Учился у М. В. Юдиной в Институте им. Гнесиных. Не порывал с ней связей, его письма к ней см. в НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 14, ед. хр. 15. Татьяна Попова – певица (меццо-сопрано), любимая студентка- вокалистка М. В. Юдиной («Таня I», как она ее называла в письмах).

¹⁴ Глеб Петрович Саввин – певец (барион), артист Государственного академического русского хора п/у А. В. Свешникова, брал уроки у М. В. Юдиной, много выступал с ней, она весьма ценила его вокальные данные, но длительного сотрудничества у них не получилось. Уехав из Москвы, он продолжал карьеру в периферийных музыкальных театрах. Татьяна Алексеевна Благосклонова – солистка того же хора, М. В. Юдина занималась и выступала с ней (это была «Таня II» в том общем коллективе).

¹⁵ «Голос с того света» (1829) – романс М. И. Глинки на слова В. А. Жуковского (перевод отрывка из трилогии Ф. Шиллера «Валленштейн», 1789–1799).

¹⁶ «Любовь мертвеца» – романс П. И. Чайковского на слова М. Ю. Лермонтова из Шести романсов, соч. 38 № 5 (1878).

¹⁷ Имеется в виду зал Музея им. Глинки, располагавшийся на антресолях первого амфитеатра БзМК, сейчас здесь – так называемый Овальный зал Музея Н. Г. Рубинштейна, в котором директором музея Е. Л. Гуревич проводятся музыкально-просветительские концерты, в их числе посвященные М. В. Юдиной.

¹⁸ «Песнь арфиста» из романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»: «Подойду к дверям с котомкой, кротко всякий дар приму…»

¹⁹ Нина Александровна Табидзе (урожд. княжна Макашвили) (1900–1965) – жена поэта Тициана Табидзе (1895–1937, арестован и убит).

²⁰ Виктор Борисович Шкловский (1893–1984) – писатель, критик, литературовед. Александр Александрович Коваленков (1911–1971) – поэт. Григорий Александрович Гуковский (1902–1950) – литературовед. Валентина Александровна Дынник (Дынник-Соколова) (1898–1979) – литературовед и переводчица. Павел Григорьевич Антокольский (1896–1978) – поэт. Николай Корнеевич Чуковский (1904–1965) – писатель, сын К. И. Чуковского.

²¹ Даниил Хармс (Даниил Иванович Ювачаёв) (1906–1942) – писатель-обериут, знакомый М. В. Юдиной, бывал на ее концертах. Перед войной был арестован, умер в блокаду Ленинграда в тюрьме.

²² Год указан М. В. Юдиной ошибочно, ее работа с Н. А. Заболоцким началась в 1946 г. (см. МВЮ. С. 263). Письма Н. А. Заболоцкого к М. В. Юдиной этого времени опубликованы в МВЮ. С. 263–265.

²³ У писателя Василия Павловича Ильенкова (1896–1967) на его даче в Переделкине Н. А. Заболоцкий жил временно после возвращения из ссылки. См. об этом этапе жизни Заболоцкого в кн.: Заболоцкий Никита. Жизнь Н. А. Заболоцкого. М.: Согласие, 1998. С. 357–388, здесь же см. о совместной работе над переводами текстов песен Шуберта М. В. Юдиной и Н. А. Заболоцкого. С. 379–381.

²⁴ «Чечулинский ампир» по фамилии Дмитрия Николаевича Чечулина (1902–1981) – архитектора, руководителя мастерской Моспроект-1, обслуживавшей жилищное строительство. Д. Н. Чечулин внедрял принципы русского классицизма в советской архитектуре, стал одним из создателей сталинского стиля в ней. Н. А. Заболоцкий увидел проявление этого стиля в домиках с колоннами, которыми был застроен немецкими военнопленными городок на Беговой улице.

²⁵ Андрониковы – семья литературоведа и мастера художественного слова Ираклия Луарсабовича Андроникова (Андроникашвили) (1908–1990). Липкины – семья поэта, переводчика Семена Израилевича Липкина (1911–2003). Либединские – семья писателя Юрия Николаевича Либединского (1898–1959).

²⁶ Асмусы – семья философа Валентина Фердинандовича Асмуса (1894–1975).

²⁷ Иоганн Майргофер (1787–1836) – немецкий поэт-романтик.

²⁸ Николай Воронков – певец (баритон), учился у М. В. Юдиной, солист МФ, позднее художественный руководитель Филармонии Ставропольского края.

²⁹ Виктор Пантелеймонович Рыбинский (род. 1930) – певец (бас), солист МФ, выступал с М. В. Юдиной.

³⁰ Лидия Анатольевна Давыдова – певица (сопрано), солистка и художественный руководитель Ансамбля старинной музыки «Мадригал» (1972–1984 и с 2002 г.). Выступала с М. В. Юдиной, а после ее смерти – постоянная участница концертов ее памяти, исполняет, в частности, песни Шуберта в переводах, подготовленных М. В. Юдиной.

³¹ Новалис (Фридрих фон Харденберг) (1772–1801) – немецкий поэт-мистик. Подстрочный перевод «Гимнов к ночи» М. В. Юдиной, предназначенный для Н. А. Заболоцкого, хранится в ее архиве (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 6, ед. хр. 10, лл. 27–35).

³² «Лира Новалиса» – сборник стихов Новалиса в переложении В. И. Иванова должен был выйти в издательстве «Мусагет». Отдельные стихотворения из него были напечатаны в журнале «Аполлон», 1910, № 7.

³³ Иоганн Христиан Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) – немецкий поэт.

³⁴ Имеется в виду прежде всего перевод VIII «Дуинезской элегии» Рильке, завершенный к тому времени // ЛБЛ. С. 536–537, а также другие опыты переводов, см. подробно об этом в ст.: Кузнецов А. М. Неизвестные переводы М. В. Юдиной из Р. М. Рильке // НС. Вып. 9. С. 7 – 12. Здесь же опубликован незаконченный перевод Юдиной рассказа Рильке «Von eienem der die Steine belauscht» («О том, кто подслушивает камни», 1904). (Там же. С. 13–16).

³⁵ Поль Клодель (1868–1955) – французский поэт, драматург, эссеист.

³⁶ Поль Валери (1871–1945) – французский поэт и теоретик искусства.

³⁷ Имеется в виду издание: Собрание произведений Велимира Хлебникова. Под общей редакцией Ю. Тынянова и Н. Степанова. Редакция текста Н. Степанова. Т. I–V. Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1928–1933.

³⁸ Григорий Саввич Сковорода (1722–1794 ) – украинский философ, поэт, педагог.

³⁹ Ксения Поликарповна Лавровская.

⁴⁰ Первая строка стихотворения Н. А. Заболоцкого «Я воспитан природой суровой…» (1953).

⁴¹ Жена Н. А. Заболоцкого – Екатрина Васильевна Заболоцкая (урожд. Клыкова) (1906–1997).

⁴² Сусанна Николаевна Элиава-Габуния (1904– ? ) – пианистка, заслуженный педагог Грузинской ССР, знакомая М. В. Юдиной по ее второму приезду в Тифлис (1933). В письме из Тифлиса от 19 февраля 1933 г. к Е. Ч. Скржинской Мария Вениаминовна называет С. Н. Элиава «самым близким мне здесь человеком» (архив Е. Ч. Скржинской). В последующие годы М. В. Юдина и С. Н. Элиава-Габуния встречались редко, но всегда хранили друг о друге добрую память.

⁴³ Симон Иванович Чиковани (1903–1966) – грузинский поэт и критик, переводил стихи Заболоцкого (как и «Слово о полку Игореве», возможно, пользуясь советами Заболоцкого), писал о нем. Н. А. Заболоцкий переводил поэзию С. Чиковани. Марика Николаевна Чиковани (урожд. Элиава) (1910–1966), жена С. И. Чиковани, познакомилась с М. В. Юдиной во второй ее приезд в Грузию в конце 1932 г.

⁴⁴ Петр Петрович Сувчинский (1892–1985) – музыкальный философ, музыковед и эссеист – автор статей о русской культуре, эмигрант, один из создателей движения «Евразия», близкий друг И. Ф. Стравинского. С М. В. Юдиной Сувчинский не встречался, но переписывался с ней с 1959 г., см.: «Вы единственная воздушная арка, которая связывает меня с Россией. Из переписки П. П. Сувчинского и М. В. Юдиной» / Публикация и коммент. А. М. Кузнецова // Петр Сувчинский и его время / Редактор-сост. А. Бретаницкая. Консультант В. Козовой. М.: Композитор, 1999. С. 321–383. Марианна Львовна Сувчинская (урожд. Карсавина) (1911–1994) – дочь философа Л. П. Карсавина, жена П. П. Сувчинского.

⁴⁵ Роман Осипович Якобсон (1896–1982) – американский языковед и литературовед, один из основоположников структурализма, выходец из России (с 1921 г. в эмиграции.). Приезжал в СССР в начале 1960-х гг. и М. В. Юдина встречалась с ним.

⁴⁶ Кархайнц Штокхаузен (1928–2007) – немецкий композитор, один из лидеров авангардной музыки. М. В. Юдина была намерена сыграть его некоторые «Klavierstücke» (название цикла), но не успела эти пьесы даже разучить. Она переписывалась с композитором, ее письма находятся в личном архиве Штокгаузена в Кюртене и остаются недоступными. Единственное известное письмо Штокгаузена к Юдиной, 1 августа 1961 г., в переводе И. Г. Соколова опубликовано // ЛБЛ. С. 774–775. Штокгаузен испытывал к М. В. Юдиной глубокий пиетет, см. его высказывания о ней //Там же. С. 776–778.

⁴⁷ Лина (Каролина) Ивановна Прокофьева (урожд. Кодина, артистический псевдоним – Лина Льюбера) (1897–1989) – певица, первая жена С. С. Прокофьева.

⁴⁸ Зинаида Николаевна Пастернак (урожд. Еремеева, в первом замужестве Нейгауз) (1897–1966) – пианистка, ученица Г. Г. Нейгауза, затем его жена. Мать Ст. Г. Нейгауза, пианиста, и Л. Б. Пастернака. В рукописи в этом месте, после слов о смерти З. Н. Пастернак, М. В. Юдина записала: «На этом кончаю. Москва, 27 июня 1966 года. 10 часов утра» – то есть зафиксировано окончание работы над фрагментом воспоминаний о Н. А. Заболоцком.

⁴⁹ Нина Павловна Збруева (1900–1964) – музыкант-педагог, преподаватель музыки в приложении к актерскому мастерству в ГИТИС’е (доцент), дочь певицы Е. И. Збруевой, с которой была знакома М. В. Юдина, жена писателя Е. И. Редина.

⁵⁰ Всеволод Николаевич Аксенов (1898–1960) – драматический актер, чтец, педагог.

⁵¹ Татьяна Николаевна Глебова (1900–1985) – художница, ученица П. Н. Филонова, жена В. В. Стерлигова, знакомая М. В. Юдиной. Кисти Т. Н. Глебовой и А. И. Порет принадлежит живописная композиция «Дом в разрезе», написанная в 1931 г., на которой художницы изобразили постоянных посетителей своего ленинградского дома – литературно-художественного салона. На картине видны П. Н. Филонов и М. В. Юдина (фрагмент воспроизведен на вклейке в изд. «Высокий стойкий дух. Переписка 1918–1945 гг.»). Картина несколько лет назад была обнаружена искусствоведом И. П. Голенкевич, экспонируется в Ярославском Художественном музее.

Владимир Васильевич Стерлигов (1904–1973) – художник, ученик К. С. Малевича, «последний обериут», как называл себя сам. Супруги Стерлиговы оставались преданными друзьями Марии Вениаминовны до конца ее жизни; она же ценя их искусство, старалась так или иначе способствовать его признанию – искусство художников чрезвычайно талантливых, но официально отвергнутых. В 1961 г., начиная работу над переводом и изданием книги Ф. Вейнгартнера «Советы дирижерам. Часть I. Бетховен» (вышла в 1965 г. в Музгизе), М. В Юдина взяла на себя ответственность убедить издательство заключить договор с В. В. Стерлиговым на формление книги, что и было сделано. Работа была выполнена и… в марте 1962 г. забракована Музгизом. Мария Вениаминовна, с тревогой наблюдавшая, как она сама говорила, за «затянувшейся идейной борьбой вокруг оформления» была убита этим отказом принять «великолепную (как считала) работу» Стерлигова. Добилась выплаты художнику полного гонорара, притом долго винилась перед автором, хотя вина целиком лежала на идеологических пуристах.

⁵² Алиса Ивановна Порет (1902–1984) – художница, ученица П. Н. Филонова и К. С. Петрова-Водкина. Известны, по крайней мере, два портрета М. В. Юдиной ее работы (одна – общая работа с Т. Н. Глебовой «филоновского периода», вторая – 1950-х гг.). Ею написаны воспоминания о М. В. Юдиной // МВЮ. С. 49–53.

⁵³ Павел Николаевич Филонов (1883–1941) – художник, был знаком с М. В. Юдиной, она собиралась брать у него уроки рисунка. О ее встречах с Филоновым в 1936 г. см. в его записях: Филонов Павел. Дневник / Текстологическая подготовка И. Лапиной, коммент. Г. Марушиной, вступ. ст. Е. Ковтуна. СПб: Азбука, 2000. С. 363, 364. Одна из записей: «<8 апреля 1936> Днем с 2 до 5 ½ давал постановку Юдиной. Говорил я, она слушала почти молча. По внешности она хороший, твердый человек. Знает, чего хочет»». (С. 364).

⁵⁴ Александр Иванович Введенский (1904–1941) – поэт-обериут, драматург, переводчик, друг Д. И. Хармса, был арестован, умер в заключении.

⁵⁵ Вера Михайловна Ермолаева (1893–1938) – ленинградская художница, была арестована, умерла в ссылке.

⁵⁶ Лев Александрович Юдин (1903–1941) – художник, ученик К. С. Малевича, сын Александра Гавриловича Юдина (см. примеч. 59). Погиб на фронте в начале войны.

⁵⁷ Казимир Северинович Малевич (1878–1935) – художник, теоретик искусства. М. В. Юдина, скорее всего, не знала его лично, иначе бы не умолчала о встречах с ним. В письме к М. Т. Новожиловой 4 апреля 1959 г. она пишет следующее: «О Малевиче и Кандинском; знаменитый «черный квадрат» я видела в период его рождения; Малевич жил одно время в Витебске; у него учился мой двоюродный брат, который потом стал крупным «супрематистом», – Лев Юдин – и был убит в ополчении на Ленинградском фронте, в числе первых жертв неповторимой эпопеи Ленинграда. Весь этот мир – глубочайшей творческой честности и силы воображения и интеллекта вызывает во мне величайшее уважение и восхищение» (Архив Новожиловых. Курсив М. В. Юдиной).

⁵⁸ Мария Алексеевна Юдина (урожд. Горохова) (1903–1980-е гг.)– жена художника Л. А. Юдина

⁵⁹ Александр Гаврилович Юдин (1863 ? –1919) – дядя М. В. Юдиной, служил агентом товарищества солезаводчиков г. Витебска.

⁶⁰ Самуил Яковлевич Маршак (1887–1964) – поэт, переводчик, друг М. В. Юдиной. Возглавлял детский отдел Госиздата в 1924–1934 гг. Издательство Детгиз образовано в 1933 г. на базе детского сектора изд. «Молодая гвардия» и школьного сектора Госиздата. Маршак принимал активное участие в его создании.

⁶¹ Ундина – русалка, персонаж немецких народных сказок. У русского читателя популярность получила романтическая сказка В. А. Жуковского «Ундина» (1837) – стихотворное переложение повести барона Ф. Де Ламотт Фуке.

⁶² Речь идет о постановке «Мейстерзингеров» Вагнера в МАЛЕГОТ’е в 1932 г. Режиссер Э. О. Каплан. Дирижер С. А. Самосуд. Художники Т. Н. Глебова и В. В. Дмитриев.

⁶³ После судебного разбирательства Гос. Эрмитаж, к которому относился дом на Дворцовой набережной д. 30 (в нем жила М. В. Юдина), лишил ее права проживания в нем. М. В. Юдина выписалась оттуда в 1936 году.

⁶⁴ Строки из стихотворения А. А. Ахматовой «Двадцать первое. Ночь. Понедельник» (1917) из книги «Белая стая».

⁶⁵ Уильям Блейк (1757–1827) – английский поэт и художник. Стихотворения У. Блейка в переводе Маршака составляют подавляющую часть отдельных изданий Блейка по-русски.

⁶⁶ Ферне – имение Вольтера на границе Франции и Швейцарии, где он жил в 1758–1778 годах. В стихотворении Пушкина «К вельможе» (1830) употребляется общепринятое тогда «Ферней».

⁶⁷ Василий Павлович Флоренский (1911–1956) – старший сын П. А. Флоренского, геолог, умер от рака.

⁶⁸ Кирилл Павлович Флоренский (1915–1982) – второй сын П. А. Флоренского, геолог и геохимик, основатель сравнительной планетологии.

⁶⁹ Владимир Иванович Вернадский (1863–1945) – ученый, минеролог и кристаллограф, основоположник геохимии, биогеохимии, радиогеологии и учения о биосфере, создатель научной школы. Академик АН СССР. Автор трудов по философии естествознания и науковедению.

⁷⁰ Метеоритика – раздел науки, изучающей движение небесных тел, в том числе метеоритов.

⁷¹ Перефразированная цитата из стихотворения В. И. Иванова «Мизопоэт» из сборника «Лепта».

⁷² Строка из стихотворения Б. Л. Пастернака «Вокзал» (1913).

⁷³ П. А. Флоренский был арестован в Москве 25 февраля 1933 г., осужден 26 июля 1933 г. на 10 лет с заключением в концлагере в Сковородино Читинской области, отправлен из Бутырской тюрьмы на Дальний Восток в августе того же года. Осенью 1935 г. был переведен из Сковородино в Соловецкий лагерь. М. В. Юдина была намерена ехать на свидание к Флоренскому в Сковородино, но его родные отговорили ее.

⁷⁴ Дата смерти П. А. Флоренского – 8 декабря 1937 г., он был расстрелян в Ленинграде; она установлена гораздо позднее, чем были написаны эти воспоминания, – в 1989 г. После реабилитации П. А. Флоренского в 1958 г. официальная дата смерти, сообщенная семье Невским загсом Ленинграда, указывалась – 15 декабря 1943 г. Поэтому и М. В. Юдина называет 1943 год. О розысках, предпринятых близкими, чтобы узнать точную дату смерти, см. в книге: П. А. Флоренский: Арест и гибель / Сост. Д. Ю. Васильев. Уфа: градо-Уфимская Богородская церковь, 1997.

⁷⁵ Речь идет о Елене Михайловне Сосновской (1903–1979) – художнице, участнице иосифлянского движения в 1920-е годы, ученице и пожизненном друге М. В. Юдиной. Ее муж – Иван Михайлович Андреевский (1896–1976) – врач-психиатр и религиозный деятель, брат поэтессы М. М. Шкапской; эмигрант, он написал за рубежом несколько книг по истории русской литературы и русской Церкви. Упоминаемая в этом эпизоде дочь Е. М. Сосновской – Мария Ивановна Андреевская (1936–1985) – писательница, филолог, также дружила с М. В. Юдиной. На обороте фотографии М. И. Андреевской в детстве, хранящейся в архиве М. В. Юдиной, рукой Марии Вениаминовны сделана следующая запись: «Превосходный филолог, Маша в 3-х или 4-летнем возрасте… Мария Ивановна Андреевская блестяще окончила Университет (в Москве), работала в музее литературном Пушкина, в философской энциклопедии и т. д. Как называется ее нынешняя работа, – не помню. Пишет стихи, вышивает, много умеет. Это та самая Маша, которую с ее мамой Еленой Михайловной Сосновской спас С. Як. Маршак, они прилетели из блокады Ленинграда. Об этом написано в моих воспоминаниях. Мама работала в Палеонтологическом музее – превосходно, у академика Ю. А. Орлова». (НИОР РГБ, Ф. 527, карт. 10, ед. хр. 15, л. 1 об. Не датировано. Поступило в архив в 1970 г.). В черновых набросках М. В. Юдиной встречаются и другие записи о М. И. Андреевской (см., напр., карт. 1, ед. хр. 15, л. 61 об., и др.) Письма Е. М. Сосновской и М. И. Андреевской к М. В. Юдиной // Там же, карт. 20, ед. хр. 59. Часть писем подписано: «Шестолапы»). О Е. М. Сосновской и вызволении ее и Маши из блокадного Ленинграда см. также в воспоминаниях М. Ф. Андреевой и А. Ф. Можанской о М. В. Юдиной // ЛБЛ. С. 646.

⁷⁶ Имеется в виду В. Г. Короленко.

⁷⁷ Розалия Ивановна Вилтцин (1885–1966).

⁷⁸ Виктор Александрович Веснин (1882–1950) – архитектор, художник, президент Академии архитектуры СССР. М. В. Юдина познакомилась с В. А. Весниным и его женой Н. М. Весниной до войны.

⁷⁹ Екатерина Павловна Пешкова (урожд. Волжина, 1876–1965) – литератор, общественный деятель, первая жена Горького, в годы I Мировой войны сотрудничала в обществе «Помощь жертвам войны», затем возглавляла Политический Красный Крест (1919–1928). С ее помощью М. В. Юдина добилась смягчения приговоров некоторым своим осужденным друзьям – М. М. Бахтину, А. С. Ругевич и др. Политическому Красному Кресту сегодня посвящена обширная литература. О Е. П. Пешковой и ПКК см. также в воспоминаниях М. В. Юдиной «Алексей Максимович Горький».

⁸⁰ Друзья М. В. Юдиной: Борис Викторович Томашевский (1890–1957) – филолог, литературовед-пушкинист. Ирина Николаевна Медведева-Томашевская (1903–1973) – литературовед, жена Б. В. Томашевского; кроме других ее работ, получила сравнительно недавно известность книга, изданная сначала за рубежом, под псевдонимом, – «Стремя “Тихого Дона”», одна из первых, в которых подвергается сомнению авторство М. А. Шолохова в романе «Тихий Дон».

⁸¹ Виктор Алексеевич Розанов (1899–1972) – пианист, издательский работник, был заместителем директора Музгиза.

⁸² Иммануэль Самуилович Маршак (1917–1977) – научный работник и инженер, сын С. Я. Маршака, издатель его творческого наследия. Его воспоминания о М. В. Юдиной опубликованы в МВЮ. С. 41–45.

⁸³ Текст перевода стихотворения Гёте «Рыбак» приводится в воспоминаниях И.С. Маршака о М.В. Юдиной // МВЮ. С. 48.

⁸⁴ К подготовке нового сборника песен Шуберта М. В. Юдина даже не приступила.

⁸⁵ «Боль сердца» (нем.).

⁸⁶ Аллюзия на слова из стихотворения Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» (1829): «… печаль моя светла».

⁸⁷ Четыре лекции-концерта «Романтизм. Истоки и параллели» Мария Вениаминовна провела в МзМК в январе–апреле 1966 г. Стенограммы первых трех лекций-концертов опубликованы в сб. «Пианисты рассказывают» / Сост. и общая редакция М. Г. Соколова. М.: Советский композитор, 1988. С. 69–97; то же в ЛБЛ. С. 267–291. Четвертая лекция не стенографировалась.

⁸⁸ Михаил Александрович Матвеев (1912–1994) – ленинградский композитор. М.В. Юдина сдружилась с ним в блокадном Ленинграде, включала его романсы в программы своих выступлений с вокалистами.

⁸⁹ Борис Иванович Тищенко (род. 1939) – ленинградский композитор, дружил с М. В. Юдиной, его воспоминания о ней см. в ЛБЛ. С. 724–730.

⁹⁰ «Прекрасная мельничиха» – цикл песен Ф. Шуберта на слова В. Мюллера (1823).

⁹¹ Заключительная строфа из стихотворения В. С. Соловьева «Другу молодости» (1896) с посвящением поэту и публицисту князю Дмитрию Николаевичу Цертелеву (1852–1911).